Дневник (1898-1903) - 30

12--28 февраля

С 8 февраля университет, а за ним и другие высшие учебные заведения Петербурга охвачены сильнейшими, пожалуй небывалыми по размерам беспорядками. Дело разыгралось из за пустяков, но, очевидно, семя пало на почву очень восприимчивую. Вызваны беспорядки, по общему отзыву, бестактностию ректора Вас. Ив. Сергеевича, хотя, конечно, это послужило лишь поводом.

Вас. Ив. Сергеевич, известный профессор, автор книги "Князь и вече", считался всегда очень умным человеком. Я познакомился с ним в литературном фонде, где он был председателем комитета. Он наделен от природы лицом Мефистофеля: приподнятые кверху концами брови, тонкие губы, легко складывающиеся в ироническую улыбку; сам он при этом слегка закручивает кверху усы. В разговоре любит употреблять иронические обороты,-- все внешние приемы "злого" ума и мефистофельского юмора. Такие природные данные "обязывают", и Сергеевич держался всегда этого тона. К сожалению, повидимому он и сам поверил, что его ирония есть какая то глубокая сила, между тем, как ее в сущности хватало лишь на то, чтобы с достоинством нести репутацию злого ума до первого ответственного случая.

Это обнаружилось уже в фонде. В прошлом году происходило общее собрание, которое Сергеевич, как председатель, открыл речью, вызвавшею во всех крайнее удивление. В то время как раз возникал "Союз взаимопомощи русских писателей", ныне уже благополучно существующий. Это учреждение гораздо более активное и более широкое по задачам, чем фонд, и вызвало оно в писательской среде значительный интерес. И вдруг в своей речи председатель комитета лит. фонда начинает очень скептически разбирать самую идею этого учреждения. По его мнению никакая взаимность в писательской среде не возможна, в виду разницы социального положения писателей: есть писатели аристократы и писатели нищие. Записанное,-- это плоско и неумно. Но в речи г. Сергеевич украшал все это своей мефистофельской улыбкой и игрой своих сардонических усов, особенно в тех местах речи, где он "все таки желал всяких благ" невозможному по идее обществу.

Н. К. Михайловский, член комитета нововозникающего союза, по окончании этой речи, спросил,-- как понимать ее: говорил-ли г. Сергеевич, как председатель комитета фонда, или это его частное мнение.

-- Это мое личное мнение,-- заявил Сергеевич,-- но я должен сказать, что не могу допустить обсуждения моей речи...

Михайловский удовлетворился, но В. И. Семевский {В. И. Семевский, историк.} все таки подверг "личное мнение" председателя суровой критике, с точки зрения его уместности.

Полемика перешла в газеты. Сергеевич в "Нов. Времени" ироническими оборотами речи пытался доказать, что он стал жертвой крайней нетерпимости к чужому мнению, идущему в разрез с господствующим мнением большинства. При этом "очень умный" человек прикидывался или действительно не мог понять, что тут вопрос не в самом мнении, а в уместности его на сей раз, в устах председателя "литературного учреждения". Он забыл также, что попытка не допустить обсуждения уже сказанных им слов не особенно уживается с аппеляцией к свободе мнений. В переводе, по вскрытии разных иронических украшений, из под них выступала довольно плоская и элементарная глупость: я сказал свое личное мнение, но, как председатель, воспрещаю его обсуждение, потому что мнения должны быть свободны...

-- Что это с Сергиевичем? Как он поглупел? -- говорили в публике. А вскоре вслед за этим Вас. Ив. Сергеевич, все с той-же сардонической улыбкой, все с той-же иронией и манерой Мефистофеля был призван на пост ректора. "Ну, теперь на месте ректора умный человек",-- говорили опять в публике, мало, конечно, знавшей о небольшом инциденте в небольшом собрании.

Между тем, трудно представить себе положение более серьезное, чем положение ректора в настоящее время.

С тех пор, как существуют университеты -- существуют и студенческие волнения. Я был ребенком, когда в город, где я жил приехал молодой человек, студент киевского университета, который в то время был как раз закрыт.

Я слышал, что он "бунтовщик" и был очень удивлен, что вместо того, чтобы бунтовать,-- он целые дни сидит с книгой в садовой беседке или ходит задумчиво по алеям. Потом мне самому пришлось и бунтовать, и попадать "на родину", а затем наблюдать, как "бунтуют" следующие поколения. Даже подавленное в общем настроение 80-х годов не прекратило этого явления, и в конце этого десятилетия разразились беспорядки, по ширине и грандиозности оставившие позади много предшествующих. Оглядываясь теперь на свое собственное прошлое, я вижу ясно одно: что никогда студенческие волнения не пропорциональны вызвавшим их причинам, хотя, конечно эти причины могут влиять до известной степени на самую интенсивность волнений, как это было и в данном случае. Но все таки, за исключением этих причин, остается еще что-то, что тревожит и волнует молодые массы, не всегда даже отдающие себе в этом отчет, как тревожит глубокая заноза, место которой не всегда можно определить, но которая все таки вызывает нервную боль, порой общее нервное настроение, выражающееся в обостренной реакции на всякие внешние раздражения.

Я помню, что в заявлении, которое я в 1877 году {Ошибка автора -- в 1876 г.} подал, в качестве депутата, директору Петровской Академии, указывалось, между прочим, на недостойные отношения между студентами и их "начальством". Не помню уже, письменно или устно, в об'яснениях, мы указали на то, что канцелярия академии обращена в отделение моск. жанд. управления, и что были случаи, когда инспектора лично, вместе со сторожами гнались по двору за студентом, скрывавшимся от ареста... Когда дело дошло до этого пункта, бывший директор Ф. Н. Королев вдруг нахмурился и резко перервал об'яснение:

-- Ну, этого мы уже обсуждать не можем. Это касается общeго положения вещей {См. об этом "Истор. Моего Соврем." т. II гл. XXVI.}.

Вот это "общее положение вещей" и является тем субстратом, тем весьма значительным остатком, который остается по удалении мелких причин. В 1878 году {В 1878 г. студенческие волнения, вызванные стеснением академической свободы, происходили в Петербурге, Харькове и Киеве.}несколько депутатов от медико-хирург. академии отправились к тогдашнему министру вн. дел. Это были, повидимому, представители умеренных течений в студенчестве и они старались представить министру всю неосновательность репрессий против корпоративно студенческих учреждений. Какой вред ожидается от того, что студенты будут обсуждать на сходках свои студенческие дела?

Один из депутатов рассказывал мне, что Милютин, очень спокойно выслушав эти заявления, сказал приблизительно следующее:

-- Я совершенно с вами согласен. Полагаю даже, что мне не очень трудно было бы убедить в этом кого следует. Только вы, как честные люди, должны мне по совести ответить на следующий вопрос: поручитесь ли вы мне, что, если вам разрешат сходки, то на них будут обсуждаться только студенческие дела?

Студенты переглянулись и... не поручились.

Это совершенно понятно. В то время еще у всех было свежо в памяти, как многих из их среды в середине 70-х годов держали по 3--4 года в доме предварит. заключения, лишь для того, как впоследствии выразился весьма беззаботно обвинитель по делу 193 {Дело о "революционной пропаганде в Империи" 1878 г.} чтобы составить фонд для главарей и зачинщиков движения. Еженедельно производились обыски и аресты, а также ссылки, у каждого почти был товарищ, брат, невеста, просто любимая девушка, которых схватили и выслали, которые, быть может, умерли в казематах.

На это, конечно, министр мог бы возразить, что в среде молодежи бродит опасное волнение и государство должно защищаться. Но и студентам было-бы что- ответить на это министру. А именно, они сказали-бы, и это было бы справедливо, что большинство и притом огромное большинство студенчества, именно то, которое и придает силу беспорядкам, -- не имеет никаких политических убеждений и в праве было-бы рассчитывать, что его естественный нейтралитет будет уважаться. Этого именно и не было никогда, нет и теперь. Я лично помню следующий случай: когда я был в технологич. институте {1871--1873 г.г.}, у меня был товарищ, поляк, кажется, Фидоровский (точно теперь фамилию не помню). Это был человек, никогда не принимавший никакого участия в сходках и вообще в том, что называлось общестуденческой жизнию. Он был очень усерден, превосходно занимался и, наверное, из него бы вышел ученый. Когда в институте начались волнения (я в то время уже перешел в другое заведение {В феврале 1874 г. В. Г. перешел в Петровско-Разумовскую Академию, в Москве.}), -- одним из первых был выслан Фидоровский (повторяю -- фамилию точно не помню). Услышав это известие, я был крайне изумлен и разыскал бывших товарищей, чтобы узнать причины этого превращения. Оказалось, что когда в институте разгорались волнения, Ф. продолжал ходить на занятия; когда-же лекции прекратились, что случилось очень скоро, то Ф., чтобы не терять времени, сидел в чертежной. И вот, в то самое время, когда внизу все закипало, Фидоровский вычерчивал проекты и эпюры, точно Архимед во время взятия Сиракуз. Наступило время обеда. Фидоровский спускается с лестницы, вместе еще с несколькими такими-же Архимедами,-- а навстречу ему подымается ген. Козлов.

-- Как фамилия?

Фидоровский взглядывает на генерала из за очков своими близорукими глазами и говорит:

-- Я из чертежной.

-- Как фамилия, -- уже грозно окликает генерал.

Фидоровский называет фамилию и -- его высылают.

Разбирать некогда, а генералу, завоевавшему институт, нужны сразу пленные. Из толпы их выхватывать трудно, без пленных же вернуться "неудобно".

Таких примеров можно насчитать сотни. Я не знаю, что сталось затем с этим Фидоровским, но впоследствии, скитаясь по разным отдаленным местам, встречал много таких Фидоровских, попавших за то, что кому нибудь угодно было спросить: как ваша фамилия? и ставших "государственными преступниками" по воле начальства. И, конечно, эти и тому подобные примеры волнуют молодежь самую нейтральную больше, чем всякие "системы".

Если-бы студенты привели гр. Милютину такие примеры, он бы, конечно, ответил тоже, что сказал мне директор петровской академии:

-- Это уже вопросы общие, выступающие из рамок чисто студенческих волнений. Их решить не молодежи.

Да, несомненно, их решить не молодежи, но они всегда волновали и всегда будут волновать всего более именно молодежь, потому что она наиболее чутка и восприимчива. Их решить -- не молодежи, но расплачивается за них именно молодежь, и будет расплачиваться очень долго. У нас сменялись разные течения: был "нигилизм" -- и некоторые из теперешних государственных людей помнят, как вовсе даже не будучи нигилистами, они волновались в 60-х годах из за матрикул {Матрикулы -- студенческие экзаменационные книжки с приложением фотографии. Студенты обязаны были иметь их при себе, как удостоверения личности. Книжки эти были введены впервые в 1861 г. одновременно с разного рода стеснениями академической свободы, что и вызвало волнения среди студентов.}. Потом общество и литература были охвачены народничеством, -- и опять были волнения, причем многие "философы" винили народничество, не замечая, что это направление вмещало в себе и радикализм и реакцию. Потом наступили 80-е годы; подавленность, угнетенность, реакция в настроении против бурных потрясений 70-х годов, самоуглубление, самосовершенствование, недоверие ко всем общественным формам и движениям, "непротивление" и грандиозные волнения студентов, совершенно переполнившие в Москве бутырский замок и манежи... И отозвавшиеся на высших заведениях в других городах: Петербурге, Киеве, даже Казани. Теперь, конечно, те-же "философы" готовы винить марксизм, который, однако, опять вмещает отлично и радикализм, и реакцию, и борьбу, и примирение с "неизбежно-грядущим"... И все дело в том, что опять повторилось движение, никогда не затихавшее в России на долго. И повторилось так сильно, как еще, пожалуй, не бывало.

Для этого соединились 2 причины: опять болящая старая заноза "общего положения вещей" во 1-х. А во 2-х -- нужно сказать, что никогда еще, или по крайней мере очень редко, [не] принимались и непосредственным начальством студентов, и полицией такие комбинации мер, которые как бы нарочно направлены на то, чтобы раздуть первоначальное пламя.

Фактическая история волнений такова: Каждый год 8 февраля, в годовщину Спб. университета; одна часть студентов обыкновенно расходилась после акта по разным частям города, по трактирам и ресторанам и там происходили кутежи и попойки. В 1895 году эти кутежи, производимые как раз самой благонамеренной частию студенчества, приняли довольно заметные размеры,-- в смысле, конечно, простого нарушения полицейской тишины и порядка. Главным образом беспорядок сосредоточивался около Палкина. Когда полиция закрыла двери ресторана, студенты разбрелись по другим местам и кучки подвыпивших буянов шумели в цирке и тому подобных местах.

Другая, гораздо более многочисленная и более серьезная часть студенчества собиралась на так называемые "чаепития", -- нанимались, с ведома полиции, помещения, где молодежь, пользуясь скромными буфетами, проводила время в беседах, слушая речи, рефераты и т. д. Повременам на чаепития приглашались почетными гостями профессора, иногда писатели и т. д. Полиция терпела, пожалуй даже поощряла эти собрания, потому что они отводили праздничное настроение молодежи в спокойное русло. Постепенно эти "чаепития" приобрели право гражданства и стали привлекать все больше и больше молодежи. Уличные беспорядки сокращались в размерах и уже в 1897 и 1898 годах порядок на улицах почти не нарушался. Самое большее было то, что студенты, выйдя из университета, шли через Неву гурьбой и пели "Gaudeamus" {Старая студенческая песня.}. Дойдя через площадь до Невского толпа таяла постепенно, расходясь по ресторанам и трактирам. Можно было ожидать, что в настоящем году это явление было-бы еще слабее, чем в прошедшие годы.

Но умный ректор решил предупредить в нынешнем году все эти беспорядки. Совершенно не зная ни настроения молодежи, ни того, что в ее среде происходит, не обращая внимания на то, что и без его вмешательства явление это уже исчезало, -- он составил и вывесил в университете об'явление, в котором предупреждал студентов, что за всякие беспорядки грозят им статьи такие-то и такие-то уложения о наказаниях. К сожалению, среди разных документов, теперь в изобилии ходящих по рукам и которыми я, в свою очередь, пользуюсь, как материалом, для своего изложения, -- нет текста этого об 'явления. Студенты говорят, что тон его был оскорбительный; и вообще этот перечень возможных, но еще не совершенных проступков, с итогами в виде статей уложения о наказаниях -- производил впечатление странное и небывалое еще во взаимных отношениях студентов с их начальством. Очень может быть, что к этому прибавилось впечатление от "иронической личности" ректора. Ирония -- плохое средство для обаяния в молодой среде. Об'явление было сорвано. Кто был настоящим автором его, -- сказать трудно. Вначале говорили, что Сергеевичу оно было прислано от попечителя или от министра. Впоследствии В. И. Сергеевич говорил, что ответственность за него берет на себя. Нет никаких оснований этому не верить.

Наступило 8 февраля, петербургская знать с'ехалась на обычное торжество университета. Но как только Сергеевич вступил на кафедру, на хорах раздались шикания и свистки. Затем уже весь акт прошел под свист одной части студентов и аплодисменты другой,-- вообще шум был столь значителен, что даже популярные профессора не могли произнести обычных актовых речей. Награды раздавались тоже под акомпанимент этого шума.

Таков первый акт этой драмы: до сих пор это довольно обычное происшествие в стенах университета. К сожалению, за этими стенами и притом совершенно независимо от происходившего, готовился другой акт, где главная действующая роль принадлежала уже полиции. Последняя решилась преградить студентам ход через дворцовый мост и вообще через Неву.

Зачем это было нужно, -- сказать трудно, но во всяком случае это было сделано грубо и совершенно бессмысленно. Около здания университета уже заранее были в разных местах заготовлены отряды конных полицейских, которым повидимому было предписано не допустить "движения толпой" особенно за Неву. Умные распорядители повидимому не приняли в соображение, что по окончании торжества, на котором присутствовало несколько тысяч человек, движение толпою вблизи самого здания просто неизбежно и иначе нигде и никогда не происходит. Если-бы полиция выждала, если-бы отряды были расставлены вдали от университета, то во 1-х, быть может толпа рассеялася-бы сама собою, а во 2-х, тогда была-бы причина принимать те или другие меры.

Но обычная бесцеремонность полиции -- это и есть "общий порядок вещей". Едва только "толпа" двинулась в ближайшем направлении за Неву, как из двора здания Академии Наук выехал отряд конной полиции и растянувшись поперек улицы от панели до панели, преградил движение через дворцовый мост. Студенты спокойно повернули в другую сторону и пошли на лед. На льду мостки оказались перерубленными заранее. Впоследствии мин. вн. дел в разговоре с профессором Фойницким отрицал этот факт, но этот факт несомненен: он подтверждается общими рассказами всех очевидцев.

Совершенно понятно, что и тут студентам пришлось вернуться. Между тем из университета выходили все новые и новые кучки, которые встречались с теми, кто был отодвинут от Дворцового моста и возвращался с Невы. Иначе сказать, полиция, несомненно, создала искусственное столпление молодежи и притом вызвала в этой толпе недоумение и раздражение: трудно не раздражаться, когда без всяких об'яснений отряд с нагайками преграждает дорогу на мост, в то время как и на реке ход предварительно испорчен. "Общий порядок" действительно вызвал в молодежи настроение довольно возбужденное.

Оставался теперь один путь на Николаевский мост, куда, понятно, и двинулась толпа, искусственно собранная распоряжениями полиции. Но в это время, от отряда, оставшегося назади, отделился полицейский офицер с конным стражником и поскакал, с видимой целью обогнать студентов и ранее их приехать к мосту.

Остается не вполне выясненным, -- был ли у Николаевского моста отряд полицейских или его не было. Студенты говорили мне, что впереди им виднелся такой-же отряд, и они были уверены, что их решено не пускать и туда, что, впрочем, после всего рассказанного было-бы вполне натурально. Когда офицер с солдатом приблизились к толпе, -- его встретили снежками, лошади шарахнулись и офицер поскакал назад. Затем, став во главе отряда, он скомандовал: марш маршем. Многие студенты рассказывают,что он сказал при этом: "не повесят-же нас за эту сволочь студентов". Иначе сказать, даже сознавая возможность ответственности, офицер дал волю своему раздражению против студентов, раздраженных в свою очередь совершенно бессмысленными распоряжениями высших властей. Впоследствии студенты выражали опасение, что начальство принесет в жертву этого офицера, и таким образом окажется виновным по обыкновению "стрелочник". Повидимому особенного личного раздражения против офицера студенты не питают.