10 декабря 1898 [Петербург]
Вернулся в Петербург из Москвы. Новость: на 17 декабря был назначен литературный вечер в память Мицкевича. Вечер, по всему было видно, должен был иметь выдающийся успех. Лучшие чувства русского интеллигентного общества, казалось, на этот раз идут рядом с "примирительным" настроением государя.
Приехав из Москвы, я застал на своем письменном столе городское письмо от Вейнберга {П. И. Вейнберг (1831--1908) известн. поэт-переводчик и критик.}:
"Вечер Мицкевича запрещен. Петр Вейнберг."
Немудрено, что самодержавное чиновничество сумеет вызвать какую-нибудь вспышку и среди недавно еще восторженно встречавших царя поляков. А там пойдет в ход "черная неблагодарность" -- и над одним самостоятельным и добрым порывом русского "самодержца" будет поставлен крест.
На днях я получил из Сарапуля, от С. Н. Миловского {С. Н. Миловский (псевд. Елеонский) 1861--1911 г., беллетрист, бытописатель русского духовенства.} письмо, в котором он пишет:
"Ваша статья на счет доклада священника Блинова {См. об этом выше запись под 22 окт.} произвела здесь впечатление". Между прочим один из членов суда (Горицкий), получивший два выговора от сената, за ужином в клубе сказал будто бы "Короленко за мултанское дело получил 3 тыс. рублей". Местный адвокат и лесничий заступились за мою репутацию, и в сарапульском клубе вышел изрядный скандал, закончившийся, впрочем примирением.
Этот слух, как мне передавали, был пущен Раевским {Раевский, тов. прокурора, обвинитель в деле мултанских вотяков.} и полицейскими еще до конца дела. В Сарапуле стремятся к самым простым об'яснениям: "три тысячи", ни больше, ни меньше. Впрочем, многие мои литературные "друзья" только слегка варьируют этот мотив: один господин передавал мне отзыв моих "приятелей" из редакции "Русской Мысли": я все это делал, чтобы выдвинуть себя. М. А. Протопопов {М. А. Протопопов, литерат. критик, сотрудник "Отечествен. Записок" и "Русск. Мысли".}, грубый и прямой в своих антипатиях, к которым принадлежу и я, говорил прямо моим ближайшим товарищам по редакции: "по своему делу шум производит". С другой стороны -- толкуют о героизме и. т. д. Между тем все дело гораздо проще: я написал заметку, каких писал десятки и раньше. Но дело разгоралось и затягивало меня, выростая само. Лично мне принадлежала в этом деле некоторая доза негодования на насилие и некоторое чувство справедливости. Те же чувства заставляли меня 10 лет изливаться в обличениях и мелкой газетной борьбе... Но тогда дело не шло дальше мелкой борьбы. Начиная мултанскую кампанию, я, конечно, и не предвидел, что из этого выйдет дальше... Если бы, что было весьма вероятно, процесс был проигран окончательно,-- то-то бы, должно быть, накинулись на меня те - же "друзья", не говоря о прямых противниках...
Свободное копирование
