Дневник (1898-1903) - 11

31 октября

Вчера появилось в Правительственном Вестнике, а сегодня в остальных газетах сообщение от "Высочайше утвержденной Комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою". Чума уже в пределах России, в кишлаке Анзобе Самаркандской области. В некоторых провинциальных газетах появились подробности: болезнь в этом отдаленном кишлаке занесена, будто-бы, каким-то богомольцем-хаджей. Первый случай смерти был в начале сентября, врач явился 3-го октября. Почти месяц чума, которой ждут уже 2 года, хозяйничала на свободе. К 3-му октября, по официальному сообщению, в Анзобе из 357 жителей умерло 219 (когда чума началась, об этом, конечно, правит, сообщение умалчивает).

Разумеется, политика замалчивания в полном ходу. Все статьи о чуме будет цензуровать сама Комиссия. В. А. Розенберг {В. А. Розенберг, журналист, член редакции "Русск. Ведомостей".} был уже в этой комиссии -- представил заметку, составленную на основании сведений, проскользнувших через провинциальную цензуру. Молодой человек, какой-то секретарь, нашел заметку неудобной и сообщил, что вероятно, цензурному ведомству будет неприятность и за то, что уже появилось в печати.

Из моих знакомых уехали уже "на чуму" две: Роза Абрамовна Брагинская, женщина врач, еврейка и Наталия Федоровна Розенберг, недавно окончившая медицинский факультет за границей и выдержавшая экзамен в Москве,-- молоденькая женщина, замечательно симпатичная и скромная. Мы, все ее знакомые, узнали об ее от'езде уже несколько дней спустя после этого от'езда. Вообще, едут многие -- многим-ли суждено вернуться.

Анзоб -- какая-то горная трущоба, на высоте 2 т. ф. над уровнем моря, населенная, как говорят, каким-то странным племенем, осколком войск Александра Македонского, дожившим до 20-го века, чтобы быть уничтоженным чумою.

В последние годы много говорят об "историческом материализме",-- доктрине у нас тесно связанной с марксизмом. Молодежь сильно увлекается этой теорией, реакция против узости так называемого "народничества" здесь соединяется с заманчивой определенностью исторической схемы. Исторический материализм и социально экономическую эволюцию Маркса суют всюду. Один студент рассказывал мне недавно курьез: проф. Исаев {А. А. Исаев, экономист.} на лекции разбирал отношения Онегина и Ленского с точки зрения "классовых интересов" и отыскивал в них "экономическую подкладку". Лабриола, римский профессор и приверженец той-же теории экономического, вернее "исторического" материализма, говорит в своей интересной книге ("К вопросу о материалистическом взгляде на историю"): "Под шумом страстей, которыми поглощены повседневные заботы людей, за видимыми движениями стремлений, составляющих материал, на котором останавливаются историки, за правовым и политическим механизмом нашего гражданского общества, вдали от того смысла, который придает жизни искусство -- существует, изменяется и преобразуется основная структура общества, поддерживающая все остальное..." В этом красивом периоде так и чувствуются "матери" -- силы греческой космогонии, к которым спускался Гетевский Фауст, слепые, где-то вдали под землею определяющие судьбы и движения вселенной. Кажется, это все таки осколки телеологии, хотя и материалистической, и такой - же материалистической метафизики. Сложные явления органической, биологической и тем более социальной жизни -- не допускают "единого" двигателя, и по мере того, как мы захотим упрощать факторы жизни -- мы незаметно будем спускаться из области жизни -- в подземелья "простейших" сил-матерей. Сначала черты общества, потом организма будут все отпадать...

Но даже и Лабриола возмущается неразумными адептами школы, пытающимися применить теорию к таким явлениям, как мораль, искусство и т. д. "Итак, говорит он,-- мораль, искусство, наука -- только продукты экономических условий? Проявление категорий этих условий? Испарения, украшения, лучи и миражи материальных интересов? Подобные утверждения, высказываемые в таком оголенном и сыром виде, с некоторого времени переходят из уст в уста, являясь удобным оружием в руках противников материализма, пользующихся ими как пугалом. Ленивцы... охотно мирятся с таким грубым признанием таких заявлений. Какая радость для всех беспечных умов: обладать раз навсегда в небольшом числе положений обобщением всех знаний и иметь возможность проникнуть во все тайны жизни при помощи одного и единственного ключа! Все задачи этики, эстетики и философии свести к единственной проблеме и таким образом избавиться от всех затруднений! Этим способом глупцы могли бы свести всю историю к коммерческой арифметтке..."

Лабриола предвидит, что людям этого умственного типа может придти охота к -- "новой интерпретации" "Божественной комедии" Данте, -- "иллюстрированной фактурами суконных товаров, которые продавались ловкими флорентийскими купцами для получения крупных барышей" ("Essais" -- стр. 242-3).

Очевидно Лабриола угадал, и у нас уже есть попытки иллюстрировать фактурами -- Евгения Онегина.

31 октября 1898 года.

I.

На основании ст. 178 уст. о ценз. и печ. св. зак. т. XIV (изд. 1890), министр Внутренних Дел определил: воспретить розничную продажу нумеров газеты "Народ".

II.

На основании ст. 154 уст. о ценз. и печ. св. зак. т. XIV, изд. 1890 г., министр Внутренних Дел определил: приостановить издание газеты "Донская Речь" на восемь месяцев.

"Народ" -- газета некоего Стечкина, по слухам бывшего шпиона, человека во всяком случае чрезвычайно сомнительной репутации. Говорят о какой-то негласной субсидии, выдаваемой этому господину министром финансов Витте. Витте во всяком случае умный человек, а это было-бы очень глупо,-- никогда газета Стечкина не может стать сколько-ниб. влиятельной, и эта субсидия только скомпрометировала бы министерство. Впрочем, у нас начинают "ценить" печатное слово, но "оценивать" органы, готовые прямо продаваться, еще не умеют. Да и зачем эта роскошь? Есть много готовых органов печати, которые напечатают все, что угодно "из за чести",-- раз это исходит от министра. За что потерпела провинциальная "Донская Речь",-- еще не известно. Газета -- подцензурная. Значит, казацкая цензура оказалась слишком либеральной...