4 июня
Вчера, 3 июня, в 5 часов вечера я уже приехал в Дубровку,-- выехал из Саратова в 11 ч. 23 минуты. Я очень люблю незнакомые еще железные дороги. На каждой, даже у вагонов -- своя особая физиономия, не говоря о публике, прислуге и окружающей природе. Впрочем, природы на сей раз я не видал и вспоминал только по туманным очертаниям свое впечатление года три назад: равнина, даже степь переходит здесь понемногу в раскатистые увалы горного берега. Чем далее от Саратова,--тем более проявляется степной характер местности. Я долго стоял у окна под свежим ветром, проносившим белые клочки дыма от недалекого паровоза, провожал глазами огни одних станций, уменьшавшиеся и исчезавшие в темноте, и встречал -- другие, мелькавшие вдали и бежавшие навстречу. На одной из станций, стуча и гремя, подкатился встречный товарный поезд. Долго, долго катились мимо однообразные нефтяные вагоны - цилиндры с башенками, пока кто-то невидимый махал машинисту зеленым фонарем... Но вот зеленый фонарь вдруг по чьему - то мановению стал красным и остановился в воздухе. Заскрипели буфера, поезд остановился, с красным фонарем случилось новое превращение: он пожелтел и смиренно прижался в уголок к стенке, где замерцал, точно светляк в траве, а около меня на землю соскочил молодой парень - кондуктор, производивший все эти превращения. Он помещался на какой-то платформочке, не вполне огражденной перилами, прилепленной сбоку к одной из нефтянок.
-- Неужто же вы здесь стоите все время на ходу поезда?-- спросил я.
Кондуктор поднял глаза к моему окну, разглядел меня и ответил:
-- Все время. Чистая беда.
-- Ветрено, холодно.
-- Как же не холодно, посудите сами,-- ведь насквозь продует. Да это бы еще ничего. Главное дело -- опасно. Раскачает, только держись! То и гляди -- упадешь. Кто и выдумал-то эту штуку, чтоб ему руки, ноги отсохли...
Да, хорошее средство отбивать сон у поездной прислуги, подвешивая кондукторов на каких-то досках, сбоку летящего поезда: заснул,-- и вылетишь на рельсы, как щепка!
Наш поезд засвистел и тронулся далее,-- мы ждали товарного поезда, а через некоторое время, оглядываясь назад, я имел удовольствие видеть, что желтый фонарик опять задвигался. Это кондуктор примащивался на своей галлерейке...
В 6 часов утра мы были на станции Ртищево. Какой-то строгого вида старик овладел мною, предлагая тоном человека, делающего мне великое снисхождение -- тройку лошадей до Сердобска за четыре рубля. Кругом какие - то суб'екты с кнутами почтительно ждали конца нашего разговора, чтобы тоже предложить свои услуги. Но при строгом старике не смели.
-- Я бы свез за 2 с полтиной,-- сказал один из них, когда старик отошел по какому-то делу.
Мы сладились, и через час уже (в 7 часов утра) ехали в глубину степи. По бокам то и дело встречаем насыпи новой сердобской ветви, порой по наскоро положенным шпалам пробежит рабочий поезд с платформами и рабочим народом. Лена с большим интересом следила за одним из таких поездов, с сверкающими на солнце светлыми рычагами локомотива, пыхтевшего, дышавшего и развевавшего за собой белую гриву.
-- Тпру-ка -- сказала она вдумчиво, это значило: лошадь. Так определила она это странное животное, которое между тем обогнуло холмик и понеслось по степи. Платформы исчезли от взгляда и нам из дола виднелся один локомотив, силуэтом бежавший над линией хлебов... Впереди в туче пыли летела земская тройка, сзади -- вольный ямщик вез студента-санитара. Мы неслись в середине, среди целого хора разной величины и разных тонов почтовых колокольчиков. Мой возница -- скромный паренек старается не отстать.
-- Эх, не жаль хозяйских лошадей,-- говорит он, поворачиваясь ко мне,-- когда обе тройки, далеко обогнав нас, взлетают на горку. Тем не менее и он вдруг хлещет своих, но на половине горы лошади сразу идут тише.
-- Не выезжены, не сообразишься с ними,-- об'ясняет он свою неудачу.-- Да и незачем... Вот они поедут шагом, а мы как тут и были...
-- А парень этот, Алексей, ералашный,-- рекомендует он своего товарища.-- Этто лошадь загнал, теперь стоит конь в воде, ноги как бревна...
А ералашный парень лихо гонит по дороге и шинель студента исчезает в туче пыли...
За Сердобском мы наткнулись на печальную картину. В ясном небе, над холмом появился дымок...
-- Не пожар-ли -- предположил я.
Уже через минуту можно было видеть, что это пожар, дым клубился и разростался...-- Студенка горит,-- сказал ямщик и погнал лошадей.
У меня была надежда, что это омет соломы. Ямщик соглашался, так как дым был очень белый и редкий.
-- Нет, вдруг сказал он, указывая кнутом,-- деревня горит, вишь ребятишки в поле бегут.
Действительно, по зеленым полям бежали в разных направлениях ребятишки, а кой-где с ними взапуски мчались испуганные и нахлестанные жеребята и лошади...
Огонь чуть не загородил нам дорогу. Горело село в самой середине, и дым стлался прямо на плотину, по которой однако нам удалось еще проехать... Народу много и, кажется, пожар не распространится, но страшно глядеть на эти кучи соломы: крыши, ометы, даже изгороди -- из соломы -- в этой степной безлесной местности...
Свободное копирование
