Мне представлялось, что, достигнув новой должности, Паннвиц возомнил себя не просто гестаповцем, а крупным контрразведчиком. Со временем я убеждался все больше и больше, что ему нравилось абсолютно все: возможность жить на широкую ногу, пользоваться неограниченной властью, а это подтверждалось тем, что с ним считались руководители гестапо в Париже и даже сам генерал полиции Оберг.
Все то, что я пока рассказал о Паннвице, мне постепенно становилось известно непосредственно от него, когда мы с ним оказались в одном доме, а Отто Бах и Вальдемар Ленц содействовали установлению моих с Хейнцем Паннвицем «близких» отношений. Безусловно, во многом в этом отношении помог мне и побег Леопольда Треппера из гестапо.
Изменение отношений между нами наступило далеко не сразу. Правда, после переезда зондеркоманды в большое здание на улице Курсель в нем проживали почти все влиятельные члены зондеркоманды. Было отведено удобное помещение и для моего проживания. Память мне подсказывает, что было две или три комнаты.
Меня очень обрадовало решение Паннвица о переводе ко мне из тюрьмы Френ Маргарет Барча. Именно после этого, отлично осознавая все перенесенное Маргарет и считая себя единственным виновником всего пережитого ею и что теперь мне нечего от нее скрывать, тем более она знала, что я являлся одним из советских разведчиков, решил быть с ней вполне искренним и правдивым.
Я не буду оправдываться перед читателями за то, что неожиданно решил коснуться моей личной жизни, моих тяжелых переживаний. Да, действительно, Маргарет мне уже давно нравилась не только как весьма порядочный человек, но и как красивая, умная и весьма культурная женщина. Я ее полюбил, но говорить ей об этом откровенно уже несколько лет не смел. Попав в гестапо, я все больше и больше понимал, что не имел права поступать так, ставя ее и Рене под угрозу преследования со стороны иностранных контрразведок, в первую очередь немецкой.
Итак, измученная Маргарет появилась на улице Курсель. Мы действительно крепко, очень крепко обнялись и поцеловались. Нет, не следует думать, что это были первые объятия и поцелуи. Они уже бывали еще во время нашего нахождения на свободе и имевших место свиданий при нашем нахождении в заключении. Тогда они были чисто дружеские. На этот раз я признался Маргарет в давнишней любви к ней и объяснил, почему раньше не мог решиться на доказательство двух искренних чувств. Понимая, что не следует касаться вопроса о ее вдовстве, я все же сказал, что ее верность покойному мужу, память о нем меня всегда восхищали.
Мое признание в любви, мои поцелуи вызвали у Маргарет продолжительные слезы. Долго она не могла успокоиться. В это время я уже мог надеяться на то, что добьюсь ее освобождения, а больше того, у меня даже появлялись мысли, что мы оба будем на свободе, и я всегда надеялся на то, что мы сможем быть счастливыми у меня на Родине.
Я подробно остановился на этом, чтобы читатели моих воспоминаний полностью осознали, поняли, какую тяжелую жизнь пришлось мне и, конечно, Маргарет пережить. Хочу подчеркнуть, что сближение между нами принесло значительную пользу моей дальнейшей деятельности, но не обошлось, конечно, и без трудностей. Могу честно признаться, что даже очень счастливое событие для меня было тоже далеко не легким. Я говорю о рождении сына. Тяжелые переживания не покидали меня, а мне следовало думать и о том, как я должен себя вести дальше, находясь в руках гестапо.
Свободное копирование
