авторов

947
 

событий

136560
Регистрация Забыли пароль?
Мемуарист » Авторы » Yury_Grunin » В преддверии сорокового года

В преддверии сорокового года

01.01.1939 – 31.12.1939
Казань, Республика Татарстан, Россия
1941. Юрий Грунин

Радость прет.

Не для вас

уделить ли нам?!

Жизнь прекрасна

и удивительна.

                          Маяковский.

 

 

В Казани все необычно, не как в Ульяновске. В Ка­зани летом открылся павильон, где можно сесть за столик, заказать мороженое, и тебе принесут в ва­зочке на тонкой ножке два холодных шарика, и ло­жечку подадут. А в Ульяновске мороженое только на улицах, в сундуках со льдом на колесиках – эски­мо на папочках или в круглых вафлях. Я там знако­мой мороженщице, что у кинотеатра стояла, плака­тик нарисовал:

Выходя из кино,

покупай эскимо!

 но она постеснялась его выставить. (Морожен­щица сердилась на меня: я подошел к ней вечером под руку с мамой, а девушка подумала –  с любовни­цей. И отцу кто-то натрепался, что за Любовь-Давыдовной молодой хлыщ ухлыстывает, мороженым кормит. Вот дома смеху было!).

...А в Казани –  павильон с двумя совершенно оди­наковыми вывесками, одна над другой. На верхней написано «МОРОЖЕНОЕ». На нижней, точной ко­пии верхней, тоже написано «МОРОЖЕНОЕ» буква в букву, один к одному. Спрашиваю: почему две одинаковых вывески? Отвечают: одна –  по-татарски, другая –  по-русски. А которая по-татарски? Отвечают: верхняя –  на языке коренного населения авто­номной советской республики –  по-татарски, а ниж­няя - для всех прочих, по-русски. Такая проказница Казань!

Скоро новый год. В его цифровом написании сме­нятся аж два знака: вместо «1939» будем писать и рисовать «1940»!

Вторая половина декабря.

Казань, улица Комлева, дом № 16. Белый особняк монастырского вида с примыкающей к нему белой глухой оштукатуренной стеной. Расчищенный троту­ар, ровный длинный белый сугроб вдоль дома и стены. Над входом в особняк –  вывеска на двух язы­ках. Это наше Татарское художественное училище, сокращенно ТХУ –  моя воплощенная в реальность ребячья мечта, моя грешная и святая обитель (а те­перь, через шесть десятков лет храм моих воспоми­наний).

Нас, учеников, немногим более сотни на всех пяти курсах. Младшие курсы –  первый и второй. Старшие –  четвертый и пятый. Третий курс – средний. Я –  третьекурсник. Буду художником. Или поэтом: пятый год пишу стихи.

Для стихов никаких причиндалов не нужно: па­мять, бумага да карандаш. А для живописи нужен холст, подрамник для холста, олифа или столярный клей –  грунтовать холст, льняное масло для раз­мягчения густых красок; нужны кисти, мастихин, муштабель, бесчисленное количество тюбиков с масляными красками.

А какие названия у красок! Их приятно считывать вслух с цветных наклеек: стронциановая желтая, окись хрома, крон желтый, киноварь, кармин, сиена жженая, сепия, кобальт фиолетовый, ультрамарин, изумрудная зеленая, умбра, марс коричневый! Только раскошеливайся в день стипендии!

А еще –  вот бы всеми этими названиями в стихах повыпендриваться!

В Казани есть магазин «Художник», там мы поку­паем краски, принадлежности для живописи, рисун­ка (сангину, палочки березового угля), инструменты для черчения. Ученики младших курсов консультируются у старших, как натягивать на подрамник холст, какие краски необходимее других. Старшие общаются, как наставники, с младшими. Мужская молодежь, допризывники. Девушек мало –  по пальцам перечтешь. Меня они завораживают. Я –  за­стенчивый, картавый заика, небольшого роста, тол­стоносый; девушки на меня не засматриваются. А я их пожираю глазами. Но не более того.

На нашем курсе –  только одна: Рая Хайрутдинова, русоволосая татарочка с беленьким личиком. Ей, как и мне, девятнадцатый год. Уже совершеннолет­ние, жениться можем! Можем, но не хочем (могим, но не хотим). Но мою противоречивую душу терзают строки Эдуарда Багрицкого (придумал же Дзюбин себе карминный псевдоним):

И поезд от похоти стонет и злится:

хотится, хотится, хотится, хотится!

Я упросил Раю попозировать мне для небольшого портрета цветными карандашами: четкие штрихи –  мой конек. Рисую ее после уроков, в нашей мастер­ской, один на один. (В училище есть и кабинеты-классы для общеобразовательных предметов, и ма­стерские для живописи и рисунка). Мне радостно смотреть на ее лицо, в ее глаза, и в то же время мои глаза воровато обволакивают ее торчащие в разные стороны холмики, и Рая своими глазами воз­вращает меня к рисунку. Я вновь стараюсь думать о портрете, мне удается полное сходство, даже выра­жение лица. И я смотрю, смотрю в ее глаза, внушая ей своими глазами, как я ее хочу, а в голове прокру­чивается пошленький каламбурчик:

В мечтах сгорая,

прорвусь я, Рая,

к блаженству рая!

Нет, это не любовь, а просто страстное неутолен­ное физическое тяготение, Оно длится с первых дней первого курса, мы оба знаем об этом. Единст­венное, на что я тогда решился –  попросить ее под­ругу, что курсом старше, чтобы она сфотографировала меня с Раей; подруга действовала как бы в ро­ли посредника-переводчика, без моего присутствия. Рая не согласилась. Тогда я попросил, чтобы подру­га сфотографировала всех первокурсников. Хит­рость удалась.

У меня и сейчас, на третьем курсе, хранятся два маленьких фото, сделанных в классе и во дворе училища, где сгрудился наш первый курс. Рая на них в безразличном отчуждении от меня. На фотокар­точках дата: 20 апреля 1938 года.

Летом я уехал на каникулы в Ульяновск, там про­изошла встреча с пятнадцатилетней девчонкой, ко­торая вышибла из моей ветреной головы все преды­дущие увлечения и затормозила все последующие. Весь учебный год на втором курсе я носил в сердце эту неразорвавшуюся гранату по имени Маргарита; Раю и других девушек почти не замечал. Летом 39-го года опять каникулы, Ульяновск, но Риты не бы­ло. И осенью на третьем курсе я словно проснулся или выздоровел после маргаритной болезни –  вновь увидел Раю и попросил позировать.

Портрет получился. Преподаватель живописи, трясущийся от старости Кокорин, отозвался хорошо, но уточнил, что цветные карандаши –  это не живо­пись, а графика. Я ж подумал: а пастель –  мягкие толстые цветные меловые карандаши –  это пере­ход графики в живопись? Я еще не знал, как мало я знаю.

Раина подруга, которая фотографирует, тоже та­тарка –  Аня. То есть она Эминэ, с ударением на по­следнем слоге, в русской транскрипции Амина, а в произношении Аминя, –  такое мягкое имя в журча­щем и льющемся татарском языке.

Кроме всего, что связано с рисованием, меня вле­кут языки: русский, французский, идиш, латынь, не­мецкий, татарский. И стихи с их созвучиями, рифма­ми, каламбурами. Совершенно неожиданно может возникнуть экспромт:

Я –  вот он:

измотан тобой, Аминя!

Ты любишь кого там?

Его? А меня?

Наверное, в стихах врут –  раздувают из плотских позывов красивые строки о любви: есть же в поэзии гиперболы, то есть чрезмерные преувеличения.

Я же знаю, Аня любит «его» –  своего однокурсни­ка Германа. Но я все равно хочу и ее! Фамилия Ани такая же длинная, как фамилия Раи, тоже из двена­дцати букв, начинается буквой Г, в ней есть и сдво­енные «з-з», и сдвоенные «л-л».

По этим Гэ-зэ-зэ-ль-ль я окрестил ее –  для себя, в уме, в стиле стихов Востока –  Газель! У нее и глаза газельи, влажные. Черноглазая Газель! Черноволо­сая, смуглая. Верхняя часть фигуры легкая, неболь­шие груди, талия танцовщицы, а бедра широкие, но­ги плотные, плотские, притягательные. Кто же мне больше нравится –  Рая или Аня? Да обе одновре­менно! Но у Газели есть Герман, а у Раи, наверное, нет никого –  она такая скромная, девственная!..

На четвертом и пятом курсах будущие художники уже определяются как личности.

Борис Касков, единственный бородач в училище, певец-гитарист с вьющейся русой бородкой, похож на молодого русского богатыря, он в правом ниж­нем углу своих картин выводит подпись кириллицей. Касков симпатичен мне. Иногда он внимательно смотрит на меня, низкорослого шкета, кивает мне при встречах, но мне не приходилось заговаривать с ним, Борис живет дома, а я –  в общежитии.

И еще один Борис. Точнее, не Борис, а Харис Якупов, откликающийся и на русское имя. Якупов на два года старше меня; целеустремленный, серьез­ный, несколько замкнутый. Харис живет дома, в об­щежитие не заглядывает. Он уважаем всеми. (Мно­го позже, в Советском Энциклопедическом Словаре 1988 года, я прочитал о том, что Якупов Харис Абдрахманович стал народным художником СССР, чле­ном-корреспондентом Академии художеств СССР, лауреатом Государственной премии СССР. Я был удовлетворен прочитанным).

А Володя Пушков живет в общежитии, в большой комнате, через одну койку от меня. Я, сидя на своей койке, пишу по вечерам стихи. А Володя, сидя на своей, рисует эскизы будущей дипломной картины. Володя Пушков –  высокий, с черным пушком над губой, парень из Марийской Республики. Он разра­батывает варианты многофигурной композиции –  гротескные фигуры мужиков средневекового веча. О, я так никогда не сумею! (через полвека в журна­ле «Художник» было упомянуто, что Владимир Пуш­ков удостоен Звания заслуженного деятеля искусств Марийской Республики).

А у другой стены нашей квадратной комнаты, напро­тив Пушкова –  старшекурсник Иван Суханов. Он не прочь иногда попотчевать себя водочкой. В таком со­стоянии Иван не воспринимает нас с Володей, усидчи­во работающих по вечерам. И, не обращаясь конкрет­но к нам, категорично изрекает в пространство:

 Искусство ж...й не высидишь.

Мы отмалчиваемся –  у нас нет времени и охоты возражать ему.

Вечера в нашей комнате, как и вообще в училище, проходят спокойно, с каким-то всеобщим доброже­лательством. Драк вообще не бывало. И только я один раз получил по морде от однокурсника Нико­лая Ананьева за пошлую насмешку над его фамили­ей. Я примирительно улыбнулся ему, он ответил улыбкой, окружающие не успели понять, что случи­лось. Мне смешно об этом вспоминать.

Однажды кто-то из ребят принес книгу «Декаме­рон». А читать хочется всем! Решили выбрать самые острые новеллы и читать вслух-по вечерам –  перед сном. Мы раздеваемся, залезаем под одеяла, как и читающий вслух. Его голос прерывается нашими воз­гласами от легких смешков до взрывного хохота.

Особенно бурно прошла та новелла, где девствен­ница, пожелавшая служить Богу, попадает к мона­ху. Монах, зажегшись желанием овладеть девуш­кой, объяснил ей, что нет дела более богоугодного, чем загнать дьявола в ад. Они разделись донага, с монах предъявил девушке своего восставшего дьявола и объяснил, где именно в ней расположен ад. И они к обоюдному восторгу служения Богу многократно загоняли дьявола в ад...

 

Опубликовано 04.08.2019 в 11:10
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2021, Memuarist.com
Idea by Nick Gripishin (rus)
Юридическая информация
Условия размещения рекламы
Поделиться: