(Продолжаю. 10 часов утра 22 февраля, воскресенье. Вечером буду в маскараде.)
..."прошу только о том, чтобы вы помнили о том, что я искренно и глубоко привязан к вам".
И я замолчал на несколько секунд. А между тем маленькая сестрица ее играла, и Катерина Матвеевна, не знаю с кем, должно быть с Василием Димитриевичем, танцовала, не знаю что.
"Теперь мы с вами почти жених и невеста. Теперь я прошу вас поцеловать меня -- это будет залогом наших отношений".
"Нет, я поцелую вас только тогда, когда меня принудят. Нет, это будет меня мучить".
"Я никогда не целовал ни одной женщины".
"И я никогда никого не целовала".
(Конечно, я должен бы сказать, что об этом-то нечего и спрашивать. Это целомудрие при видимом завлекании -- например, обнажение руки -- сильно подействовало на меня. И я не знаю, что меня более связывало бы: то, если бы она меня поцеловала, или то, что она не согласилась поцеловать меня, -- это целомудрие и эти слова, искренние слова: "это будет меня мучить".)
Я говорю, повидимому, спокойно. Но я весь дрожу от волнения (NB. В продолжение всего разговора весьма часто повторял, что я уверен, что жить с нею было бы для меня счастьем).
"Конечно, все это должно остаться тайною. Вы пока никому не будете этого говорить?"
"Конечно".
"И теперь мы должны видеться реже?"
"Конечно".
"Это я буду делать, как мне покажется нужным".
"Если хотите, я не буду выходить к вам, когда вы будете бывать".
Катерина Матвеевна, как уже было несколько раз, снова подошла и приставала, чтоб танцовали. Я встал и сказал, что если она не отойдет, то поцелую ее, и поцеловал ей руку, что ей приятно, но что она боится.
"Как? При мне! Какой бессовестный!"
Катерина Матвеевна ушла, боясь, чтобы я в самом деле не поцеловал ее. Но я едва ли бы это сделал, потому что это было бы нарушение верности, хотя бы в шутку.
"Так вы в самом деле ревнивы, Ольга Сократовна?"
"В самом деле ревнива".
"Ревновать вам не будет повода"..
"Любили ли вы кого-нибудь уже?"
"Нет, никогда, никого. Только раз в жизни интересовался я одной девицею, чего теперь сам стыжусь. Правда, она хороша, добра, умна, но интересоваться ею было решительно глупо".
"Кто же это?"
"Нет, теперь не назову ее имени, потому что мне стыдно будет перед вами за свое увлечение. Скажу только, что никогда не говорил я с нею ни одной любезности, кроме того, что когда раз одна дама при разговоре о том, кто здесь красавицы, назвала ее, я через несколько дней сказал этой девице, что вот такая-то дама назвала вас красавицею. А потом, недели через две или три (когда, конечно, она уже и позабыла эти слова) я при случае сказал, что люблю всех, кто любит тех, кого я люблю, и поэтому люблю эту даму (NB: это была Прасковья Ивановна Залетаева). Кроме, никогда ни к кому я не чувствовал влечения. Это та девица, с которой, помните, я хотел объясниться предложением ее учить мудрости человеческой. Да, я никого еще не любил. Люблю ли я вас, этого я не знаю, потому что не испытывал никогда любви.
Я не знаю, то ли это чувство, которое я имею к вам. Но я могу сказать, и это будет правда, что с тех пор, как увидел я вас, единственною моею мыслью были вы. Составляет ли это любовь, или для того, чтобы была любовь, нужно еще что-нибудь, не знаю; но что с тех пор, как увидел вас, я думаю только о вас, это правда".
Несколько секунд я промолчал.
Пришли Николай Димитриевич и Сережа. Мешают. Собираюсь с визитами к Бауэру, может быть Залетаевым. После буду продолжать. Жаль, что не знаю, будет ли она у Акимовых. Однако лучше не быть там.-- 25 минут одиннадцатого.
Свободное копирование
