Вторник 24-го [октября].-- Вечером, только пришел из университета, как пришел и Благосветлов, которого я поручил попросить ко мне за запискою ему от Промптова у Славинского брата, академика-медика. -- Это писано на 3-й лекции в субботу, когда был в почтамте, после в кондитерской на углу Вознесенского и дожидался Воронина. Теперь звонок. -- Я пошел к Срезневскому, у него скоро пришел редактор или что-то в этом роде "Библиотеки для чтения"; поэтому я посидел несколько, пока тот [не] ушел. Срезневский свои намерения объяснил несколько не так, как я думал: он хотел действовать через Пушкина, а не через Академию, -- это не совсем хорошо для меня, я не люблю Пушкина, и сам Срезневский говорит, что он дурно говорит обо мне, -- и вообще менее надежды блестящи, чем я думал. Все-таки он сказал, чтоб я делал все, а не часть. К демидовской премии он не думает, как видно, представлять, но сказал, что в следующем году будет просить меня заниматься с ним за деньги. Я сказал, что денег не нужно, а заниматься и теперь можно, потому что есть время. Конечно, он отклонил это, что, однако, теперь не было ясно высказано ни им, ни тем. более мною, чтоб у него в доме, но поручил, когда я сказал, что у меня время свободно, сделать для него разбор 15 грамот Новгородских в Собрании Румянцева, которыми он думает доказать, что решительный перелом между старым и новым периодом русского языка был в XIV веке. С этого дня до 7 1/4 ч. воскресенья (6 дней) я все время употребил для этого дела, все -- итак, о своих занятиях не буду писать,-- а читал "L'Oeil de Boeuf", после несколько Munk, о котором напишу, и после 10 No "Современника". Когда воротился, Благосветлов еще сидел у нас. Начал делать после его ухода. Да, с понедельника я не стал есть молока. Однако еще рано, поэтому снова начну с вечера, т.-е. с 30 октября.
Свободное копирование
