— Что такое „Цукерня”?
Володя пожал плечами.
— Это что, от немецкого „цукер”?
Володя отчего-то был так потрясен сумасшедшим стариком, что ничем не интересовался.
— Постучим, может откроют?
— Да который теперь час?
— Часов шесть.
— Рано их будить.
— Не думаю, если они пекут свои пирожные и пирожки.
Я постучал. Открыл дверь кругленький еврей.
— И что я вам могу сделать? Мы еще закрыты.
— Да мы только что приехали, никого на улицах нет, думали, вы, может быть, нам чаю дадите?
— А вы откуда приехали?
— Из Гомеля.
Он всплеснул руками:
— Из Гомеля? Как вы приехали?
— Да на барже.
— Ох, какое приключение! Сарочка! Тут два господина из Гомеля приехали! Вы лучше входите.
Мы вошли в лавку, оттуда хозяин нас провел в большую комнату, где суетилась похожая на него кругленькая еврейка. Это была кухня. Хозяин представился: „Израиль Борисович Темкин, а это жена Сара Карловна”. Они всплескивали руками от удивления, что мы приехали из Гомеля. Сара Карловна сейчас же поставила самовар и накрыла стол. Я рассказывал о нашей поездке под аккомпанимент их „ай-яй-яй” и „ой-ой-ой”. Кормили они нас невиданными сластями. Мне хотелось узнать про Киев. „Ох, господин, тут очень-очень плохо. Тут всех бьют и морят.” Из его рассказов получалось, что хуже, чем в Москве. Но судя по тому, чем они нас кормили, еды было много. Да эта сторона меня мало интересовала. Я хотел знать насчет Чека. Я сказал, что нам надо на Липки. Слово „Липки” так их испугало, что Темкин даже вскочил.
— Вы на Липки? Ой-ой-ой-ой-ой, да это как в пасть льва туда идти! Там все большевики сидят.
Я стал расспрашивать. Темкин рассказывал живо. Жена его повторяла за ним самые окрашенные фразы. Все, по их рассказам, было хорошо, пока немцы были, но когда немцы ушли, тогда „ох, какое несчастье нас схватило”. Они говорили об „украинцах”, и тут я совершенно запутался.
— Не те украинцы, что с немцами были.
— Да я слыхал, что при немцах был гетман Скоропадский, тогда была независимая Украина?
— Ох, совсем не то, тогда немцы правили.
— А какие же украинцы? Когда немцы ушли, большевики пришли.
— Совсем не пришли.
— Да кто же?
— Австрийцы пришли, ох, как плохо было.
— Австрийцы? Вы сказали — украинцы.
— То ж самое — австрийцы, украинцы, ох, как они нас били!
— Да кто они такие?
— Ах, украинцы, что из Австрии пришли.
— Как украинцы из Австрии?
— Да Петлюра их привел.
— Кто такой Петлюра?
— Не знаю, он из Австрии пришел.
— Да вы мне объясните, кто он?
— Дая уже сказал, он красный украинец.
— Куда ж он делся?
— Он никуда не делся, он в Виннице и Жлобине, ох, он придет и опять нас бить будет.
— Так вас тогда большевики не бьют?
— Бьют, очень бьют.
— Так разницы нет?
— Есть разница, большевики всех бьют, а Петлюра только нас бьет.
По его рассказам, ходить по улице было опасно, потому что „всех бьют, если не красный”. Получалось много опасней, чем в Москве. Но мне как-то не верилось. По его рассказам, уже тысячи были перебиты и Петлюрой и большевиками, тем не менее мы сидели позади его „цукерни”, ели неслыханные угощенья, и он нас впустил, даже не спросив, кто мы такие. Когда я допытывался, что, может быть, не так опасно ходить по городу? — он только цокал языком и прибавлял: „ох, придут петлюровцы и большевики и всех нас побьют”.
Я расспросил его, как попасть на Подвальную. Там будто бы жили двоюродные Володи. Они были орловские помещики Малоархангельского уезда, и Володина мать перед отъездом дала ему их киевский адрес. От них я надеялся узнать больше, чем от Темкиных, которые сами говорили, что они уже два года с Подола в Киев не ходили.
Мы поблагодарили Темкиных, заплатили невероятно дешево за еду и пошли. Теперь было довольно много движения.
Свободное копирование
