Уже было темно. Мы поели. Было приятно есть яблоки, кислые, они утоляли жажду. Мало-помалу мы отдохнули. Я опять полез с укороченными рычагами. Сперва ничего не получалось, затем внезапно доски двинулись с такой быстротой, что я, только судорожно ухватившись за что-то, удержался от падения. Я был так ошарашен, что не выдавил не звука. Я вылез наверх и распластался на досках. Голос Володи снизу заставил меня опомниться.
— Что случилось? Где ты?
Я заслонял свет, и Володя не мог понять, куда я делся.
— Мы победили, я снаружи! Лезь сюда.
Володя появился из дыры. Мы уселись на досках, скрестивши ноги.
— Ты молодец, мы никогда бы не выбрались, если бы ты не подумал о коротких рычагах.
Мы стали глубоко дышать. Теплый ветерок дул с реки. Берег был далеко. Только тополя возвышались, указывая правый берег.
— Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут. Своей дремоты превозмочь не хочет воздух...
— Что ты вдруг в Пушкина ударился? — Володя спросил.
— Не знаю, у Пушкина к каждому случаю что-нибудь есть.
— Ну, слава Богу, что выбрались! — сказал Володя с чувством.
— Да, и святому Николаю, и Иверской Божей Матери! — прибавил я.
Нам не хотелось спать. Мы разлеглись на досках и смотрели на звезды. Стало светать.
— Нехорошо. Придем в Киев днем. Слезать будет трудно.
Но нам посчастливилось. Стали замедлять ход. Нам страшно было снова лезть вниз, вдруг опять доски сдвинутся. Я заметил, что на носу баржи борт подымался и была глубокая тень. Показал Володе.
— Пойдем к носу и спрячемся в тени.
Проползли к носу с мешками. Баржи шли медленнее и медленнее и вдруг стали стукаться одна об другую.
— Это, должно быть, Киев, — я сказал неуверенно.
— Смотри, что-то сверкает вдали, — Володя показал пальцем.
— Что это может быть?
Ни я, ни Володя Киева не знали. Потом оказалось, что отблеск был от креста Андреевского собора.
— Как мы слезем?
— Не знаю, может быть, можно скинуть две доски, положить на них наши мешки и пустить вплавь? — предложил Володя.
Я не успел отклонить, как послышался скрип уключин. В низком тумане вдруг появилась лодка с одним человеком, медленно гребущим по течению. Я отчего-то решил, что это кто-то из команды, друг Калинина. Когда он поравнялся, я окрикнул негромко:
— Эй, там!
Человек перестал грести, обернулся:
— Это кто кричит?
— Друзья, наши!
— Чьи друзья?
— Да ваши!
— У меня нет друзей! — он поднял весла.
— Отвезите на берег — заплатим!
Он подумал.
— Зачем вам на берег? Содом и Гоморра, вот что это!
— Он сумасшедший! — процедил Володя.
— Мы из твоей Гоморры всегда уйти можем!
— Лот из нее ушел, а жена в соляной столп превратилась.
— Да тебе какое дело, что мы в соляные столпы превратимся, мы ж тебе заплатим.
— Что ты ему чепуху мелешь? — сказал Володя обиженным голосом.
— Молчи, он чудак, — прошептал я. — Ну, Лот, сколько возьмешь?
Человек повернул лодку и подгреб к барже. Он оказался дряхлым старичком. Глаза у него разбегались. Володя был прав, он действительно был не в себе. Он что-то бормотал, и мы слышали только отрывки: „и храм наполнен был чадью... и голос Всевышнего... и семь бедствий...”
Он подвел лодку к барже, и пока он не успел передумать, мы прыгнули в лодку.
— Ну, если хотите в Гоморру ехать... Деньги есть?
— Говорил тебе, что заплатим. Сколько хочешь?
Он не ответил. Стал поворачивать лодку и ударил кормой в баржу.
— Это кто сделал?
— Да ты сам!
Он продолжал бормотать себе что-то под нос с каким-то припевом: „и на дне сих вод живет ужасное зверище, и зверь, который был и коего нет, и он восьмой...” Он щелкнул языком: „из Ефизцев”.
Володя вдруг ощетинился:
— Совсем нет!
— Ну тогда из другого Послания.
Старик греб плохо, то одним веслом, то другим.
— Все равно откуда, смотри, куда плывешь! — я рассердился.
Старик сгримасил:
— Ага! а кто ехал на бледной лошади?
— Не знаю, какие тут лошади, греби!
— Я посмотрел и узрел, что имя его было Смерть. Апокалипсис!
— Совсем нет! — взъерошился Володя.
— Ну тогда что-нибудь другое.
Лодка наконец стукнулась о набережную. Мы вылезли, за нами старик.
— Сколько тебе?
— Пять копеек божьих и 30 копеек диавольских.
— Он совершенно сумасшедший! — прошептал Володя.
— На тридцать рублей!
Он посмотрел на советские бумажки, плюнул на них и сунул в карман. Вдруг разозлился на свою лодку. Дернул веревку, лодка ударилась о набережную.
— Что ты, мать всех блядей и отвращение земли! Римлянам!
Он мигнул Володе и потянул за веревку.
— Пойдем, блядь!
Мы отошли.
— Он над нами смеется, — сказал Володя.
— Пускай. Тебе что за дело.
— Ну, пойдем в город.
— Смотри, никого нет, ты что, хочешь быть единственным на улице?
— Что ж мы будем делать?
— Пойдем, кого-нибудь встретим.
Но никого не было.
Свободное копирование
