Мы спустились в овраг, перешли речку и очень медленно пошли вперед. Я ждал парней из-за каждого куста. Но никто не появлялся до самой деревни. А тут мы увидели двух парней с винтовками. Они вышли вдвоем, держа винтовки наперевес.
— Вы кто?
Я объяснил, кто нас прислал и к кому мы шли. Это не произвело на них никакого впечатления. Они грубо нас толкали своими винтовками и повели, как видно, под арестом, в кооператив.
На веранде лавки сидели человек шесть очень страшных на вид мужиков. Прошли внутрь. Лавочник на нас взглянул сердито и стал допрашивать, затем вышел на веранду.
Мы сели на бочки. Лавка пахла рогожей, дегтем и всем тем, что продается в деревенской лавке. С потолка свешивались на веревке баранки, сушеные грибы, сапоги, мочало. На полу стояли бочки с огурцами, селедкой, медом. Полки были набиты всякими вещами, как в старое время, как будто революции никогда не было. Больше часу никто нас не тревожил.
Когда нас вели в лавку, я заметил большой кирпичный дом, стоящий в фруктовом саду. В конце деревни, окруженная деревьями, стояла белая церковь с синими куполами.
Наконец вернулся лавочник.
— Эй вы, что к Честакову пришли, вас этот паренек проведет.
Ну, слава Богу, опомнились о нас.
Мальчишка лет десяти, в синих холстяных штанах и белой рубашке, повел нас в тот самый кирпичный дом, который я заметил. Нас встретил большой, широкоплечий человек, лет сорока пяти. Одетый в темно-синий суконный кафтан и шаровары, обутый в сапоги мягкой кожи, он мне показался каким-то сказочным, будто купец из царства царя Гвидона. Белизна его рубашки и холеные руки совсем не вязались с захолустной деревней в глуши черниговских лесов.
Горница была светлая, окна открыты нараспах, в углу киот, кругом полированного стола обитые стулья. Пол выкрашен охряной краской и навощен.
Богатый крестьянин, подумал я, чем разбогатился?
Артемий Михайлович Честаков говорил глубоким звонким голосом, что соборный дьякон.
Вошла жена его, Авдотья Семеновна, как с малявинской картины. Полная, высокая, краснощекая и черные брови дугой, черные косы заплетены разноцветными лентами. Сама в синем сарафане и расшитой рубашке.
Я ошалел. Точно вышел на сцену какой-то пьесы Островского.
— Вас как по имени-отчеству зовут?
Я забыл, что я ‚,Иван Фомич”, и говорю — „Николай Владимирович”, спохватился, но уж поздно. „А это Владимир Маркович”, — я добавил, решив, что все равно документов спрашивать не будет.
Гостеприимству не было конца. Оказалось, что наш хозяин разбогател торговлей коноплей и лесом.
— Нет ни одного судна на Днепре, которое не употребляет честаковых канатов и веревок, у нас тут хорошая конопля растет.
Стол был полон яствами, которых не видывали с начала революции. Даже водка с закусками. Авдотья Семеновна, как пава, разливала чай, говорила звонким грудным голосом. Я рассказал о нашем плавании с высадкой в Песках, о смерти Малахова и о Герасиме, который ушел с пасеки из-за своего сына. Артемий Михайлович, к моему удивлению, почти все это знал, даже как мы убегали от всадников.
— Мы, Николай Владимирович, тут на острове живем, никого к себе не подпускаем, кроме рекомендованных, а эту красную шваль за шиворот держим. Мало из них живыми выбираются.
Мне показалось, что он царит на этом „острове”. Я не знал, куда нас направят. Отчего-то думал, что нам проводника дадут, вдоль левого берега Днепра провести. Поэтому я был ошарашен, когда Артемий Михайлович сказал:
— Я вас на Любеч направлю, оттуда вы рекой до Киева доберетесь.
— На Любеч? — я спросил, испугавшись. — Да там красные!
— Эта сволочь вам не помешает. Я вам имя друга дам, он вас посадит.
Он взял кусок бумаги и карандаш и стал чертить.
— Мы тут, — он поставил крест. — Тут, на запад, болото, обойти его нельзя, — он нарисовал овал. — Здесь дорога от Комарина, перейдете тут лес, поле обойти придется. Как перейдете, повернете на север, — он опять нарисовал овал. — Тут дорога из Любеча на Репки, полем идет. Тут деревня, красные заняли. Переходить поле лучше ночью. А тут горы, небольшие, пройдете по ним версты две, три. Любеч налево от вас будет. Спуститесь в лес, к садам подойдете. В них красные окопы вырыли. Повернете к Днепру, к заводи, тут плавни. Вы по плавням разберетесь. Это ночью лучше. Тут мель, помостья к реке идут. Тут дом, второй, это дом Ивана Калинина. Он знает о вас.
Я рассматривал бумагу.
— Вы это запомните.
— Сколько ж верст будет?
— Да дня два и полторы ночи. Может быть, верст сорок, пятьдесят.
Я давно так не ел, да и прошлой ночью не спал, стало клонить ко сну.
— Вы прилягте до чаю, устали, наверно. Я вам комнаты покажу, — сказала Авдотья Семеновна.
Подумал — посчастливилось нам, нить почти что лопнула, да повезло. Что дальше пойдет, не знаю, но спасибо, Иверская Богоматерь.
Помылся. Настоящий умывальник, кровати пуховые, чистые белые простыни. Лег и сразу заснул.
Свободное копирование
