Вдруг дверь отворилась и появился человек. Оказался Герасимом, который случайно вернулся, увел Марфу в соседнюю горницу и говорил с ней минут пятнадцать. Появился опять, сказал только — Пойдем! — и вышел во двор. Тут стояла телега. Мы уселись и быстро выехали из деревни, повернули влево и покатили в лес.
Он ни слова не сказал, пока мы не проехали по крайней мере версту лесом.
— Я вас утром ждал.
Я ему объяснил, что случилось. Он молчал. Долго мы ехали какими-то тропами. Я подумал: никогда бы мы не нашли его пасеку. Стало темнеть. Володя уснул, и меня клонило ко сну. Я, вероятно, сдремнул, потому что меня разбудил лай собаки. Через деревья проблескивал свет.
В темноте дом казался большой, какие-то другие постройки стояли недалеко. Я разбудил Володю. Герасим повел нас в дом. В горнице нас встретила молодая женщина, красивая, белокурая, волосы туго сплетены в косу и обернуты кругом головы как корона. За ее юбку держалась девочка лет трех, и на руках у нее был младенец.
Герасиму было лет пятьдесят, жена его казалась лет двадцати трех-двадцати четырех.
— Жена моя Дуня, — сказал Герасим и пошел расседлывать лошадь. Дуня ушла, наверно, положила дитя в колыбель, да и девочку уложила, потому что вернулась одна. Стала хлопотать и разговаривать весело в то же время. Она, видно, не знала, что случилось в деревне. Поставила самовар, выложила на стол сдобные пряники, покрытые маком, и разную другую снедь.
Прошло довольно много времени, пока Герасим вернулся. Он что-то сказал Дуне, и они вместе пошли в другую комнату. Когда они опять вышли, у Дуни лицо было заплаканное. Все сели к столу. Я решил, что, может быть, Малахов был родня Дуне. Говорили мало. Вдруг Герасим сказал:
— Мы на рассвете уходим. Не беспокойтесь, я вас направлю.
У Дуни медленно покатилась слеза, она встала и ушла.
Герасим, глядя пристально в свою тарелку, сказал тихим голосом:
— Я лучше вам объясню. Дунька, жена моя, была за моим сыном. Он ее бил. Взяли его на войну и, говорили, убили. Я тогда взял Дуньку к себе. Это мои дети. Мы счастливы. Ан сын мой жив, вернулся сегодня с красными. Боюсь, он лес знает, может придти сюда, так мы решили уйти подальше, к зятю моему, туда не сунется. — Он говорил неторопливо. — Проведу вас часть дороги и направлю. А сейчас лучше спать ложитесь.
Странно, подумал, как жизнь складывается. Некоторые, может, скажут — поделом, за грех платят. Не так мне показалось. Господь Бог хороших людей не карает, это люди жестокости делают.
Я предложил Герасиму помочь укладывать.
— Спасибо. Ты доить знаешь как?
— Знаю. Сколько коров у тебя?
— Три. Да одна из них яловая. Возьму с собой только бурую, другая с теликом, выпустим их в лес, в это время никто не тронет.
— А что с ульями будешь делать?
— Оставлю, буду приходить.
Мы погрузили из кладовой несколько мешков муки и крупы, бочку селедок, две бочки меда и разные другие припасы. Меня удивило разнообразие еды, которой, по крайней мере в Москве, уже не видали с 1917 года.
Володя первый раз в жизни заснул на лавке. Герасим ходил с фонарем по хозяйству. Горько, я думал, ему все это оставлять. Когда мы вернулись в дом, Дуня уже укладывала вещи. Поставила самовар, и еще при свете лампы поели. Я пошел подоить коров и выпустил их в лес, оставив буреную. Зашел в свинарник, там было семь свиней, боров и восемь поросят. А с этими что же? Вернулся к Герасиму:
— А со свиньями что будешь делать?
— Да выпустим, что же иначе, они одичают, ну ничего не поделаешь.
Досадно было разбивать хозяйство.
Свободное копирование
