Пошли. Володя отдышался. Когда мы прошли лесом с полверсты, Алешка разговорился. Он, оказывается, был из деревни где-то между Олешней и Любечем. Не зная географии этих мест, я его стал расспрашивать. В двадцати верстах от Любеча дорога на Репки разделялась, огибала болота и шла на Чернигов. Это было на юг от нас. Насколько я мог понять, мы были в каком-то треугольнике со сторонами по 20 или 25 верст, где царили зеленые. Красные только на днях заняли Любеч и прошли верст 15 по Репкинской дороге, где их отрезали. Я спросил, откуда эти красные, которые нас гнали, пришли?
— Да, вероятно, из Чернигова.
Мы остановились у какого-то ручья и позавтракали. Алешка стал совсем дружным.
— Эх, красное дурье, лезут, куда их не просят, а мы им морды бьем!
Как он был ни дружен, а не хотел бы я ему попасться ночью или даже днем, он всех чужих считал красными.
Наконец мы вышли на опушку леса.
— Смотри, видишь те кусты? Пройдешь — увидишь деревню. Ты осторожно, смотри, когда входить будешь!
Простились, пошли.
На краю кустов мы остановились. Я долго присматривался к деревне, никакого в ней движения не было. Прошли через баштаны, выглянули из-за угла на улицу. Деревня точно вымерла, даже собаки не видно. Подумал: всадники с этого направления шли, что если они сюда вернулись? Пошли вдоль заборов. Ни в первом, ни во втором дворе никого нет.
— Подожди тут, я сейчас вернусь!
Зашел во двор. Посмотрел в открытую дверь дома — никого. Стал обходить сарай, вижу — за сараем, в крапиве спрятался мальчишка. Я к нему подкрался и ухватил за шиворот. Он попробовал несколько раз выдраться.
— Где твоя семья?
Не ответил. Наконец я ему пригрозил, и он меня свел в овощной подвал. Там, прижавшись к стене, сидели баба, старуха и трое детишек. Долго я не мог их заставить говорить. Наконец понял из отрывистых ответов, что красные были в деревне несколько часов тому назад и здесь боятся их возврата.
— Где же все мужчины?
— В лес ушли.
Они все плакали. Я с трудом убедил бабу приказать сыну отвести нас к Малахову. Неохотно он нас провел и сейчас же исчез.
Пошли в дом. На лавке сидела старуха, рыдая и качаясь. Долго не мог ничего от нее добиться. Наконец я ей сказал, что Аким нас прислал к Сергею Малахову. Она пуще зарыдала.
— Да где он?
— Ах сыночек, мой сыночек, убили его черти, убили сегодня утром!
Это меня хватило как обухом. На минуту я закрыл глаза от отчаяния. Все, на что я надеялся, вдруг рухнуло. Мы были далеко от Олешни в какой-то чужой деревне, и вся устроенная Акимом связь пропала.
Я стал утешать старуху, да что ж, я ей сына вернуть не мог. Думал, если расскажет, может, успокоится немножко. Стал спрашивать, как убили? Говорит, красные пришли, хотели корову отобрать, а Сережа ее стал спорить, и они его в живот прострелили, до крылечка не дошел и умер, и корову увели.
Я ее спросил, знает ли она, что Аким из Олешни с сыном ее устроил, чтоб нас направить. Она опять залилась слезами. В конце концов я понял, что Малахов с какой-то Марфой Овчинниковой уговаривался. Старуха показала через окно дом.
Ничего я для старухи сделать не мог, положил 30 рублей николаевками на стол и пошли к Марфе. Нашли испуганную Марфу, оказалось, Малахов уладил с ее братом Герасимом, чтоб он нас провел. Но Герасим забегал с час назад и уехал к себе в лес на пасеку. Герасим знал о нас, но в деревне боялся оставаться и уехал.
Я сел в унынии, не зная, что делать. Подумал было расспросить Марфу, как пробраться на пасеку. Но сам не верил, что мы смогли бы найти пасеку в этих громадных лесах.
Свободное копирование
