Autoren

1223
 

Aufzeichnungen

168385
Registrierung Passwort vergessen?
Memuarist » Members » masvegla » Глава 21. Борис Попов. «Сёстры тяжесть и нежность»

Глава 21. Борис Попов. «Сёстры тяжесть и нежность»

06.03.1998 – 22.02.2007
Магнитогорск, Челябинская область, Россия
Сергей Довлатов

«Тут я умолкаю. Потому что нам бы обнаруживать только везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться. Это грех.

            Короче – умолкаю…»

            И он действительно умолк в августе 1990 года, умерев от разрыва сердца в чужой стране, в шумном многомиллионном Нью-Йорке, в городе «Жёлтого Дьявола» - как неумело сострил когда-то великий пролетарский писатель Максим Горький.

            «Сёстры тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы».

            Какой чудный художник – писатель Сергей Довлатов! И как хорошо, что рассказы, притчи, повести его, немногочисленные, куцые, обдёрганные книги, но всё-таки Книги, приходят к нам. Правда, опять с неповторимым опозданием. Добрейшего, чистого, наивного художника уже нет. Имена утрачиваются, иллюзии опровергаются, но жизнь продолжается – наша с вами жизнь, читатели и начётчики. Грустно. И можно бесконечно нанизывать цитату на цитату – веселее от нашего многоумия вокруг не станет.

Наталья Иванова в одной из своих критических статей намекнула «Русская литература поставила на Серёжу Довлатова, но Серёжа ушёл от нас…»

О Сергее Довлатове я услышал впервые в Кишинёве, во второй раз в Ленинграде.

Теперь, по третьему кругу, я перечитываю его рассказы. Но вернёмся к началу.

            Было это в самом конце шестидесятых или в самом начале семидесятых годов, годов ещё довольно либеральных в провинции, но уже крутоватых в столицах. В Кишинёв меня утащил неугомонный Володя Пастернак, человек, постоянно крутящийся в литературных кругах, но сам неизвестно что пишущий. Впрочем, и парень он был порядочный, и вкусом обладал изрядным. Плохую прозу и поэзию не читал. Детективами не баловался, как ваш грешный слуга.

Произошло это случайно и довольно легкомысленно, если не сказать резче. Я в очередной раз приехал в Москву, будучи совершенно уверенным, что меня давно исключили из Литинститута. Причины на это имелись. Каково же было моё удивление, когда в списке учащихся студентов я увидел свою фамилию в семинаре поэта Валентина Сидорова и даже рядом с землячкой – магнитогорской поэтессой Риммой Дышаленковой. К сессии я был совершенно не готов, сбежал в первопристольную от тогдашних своих личных обид и напастей и всегдашней готовности к авантюрам. Но решил рискнуть: чем чёрт не шутит – может быть, кое-что и сдам. А там видно будет.

Сдал я, как помнится, только историю советской литературы и какую-то мифологию или эстетику. На истории советской литературы я огорошил покойного поэта и преподавателя Александра Коваленкова, продолжив начатые им строки О. Мандельштама (Мандельштама тогда плохо знали, а у меня по оказии оказались рукописи опального гения. Как мне говорили, перепечатанные из архива Лили Брик – чему я, конечно, мало верю. Хотя… Но это другая история).

А на мифологии ввиду моей чрезвычайной незрелости меня просто пожалели. Так мне кажется. Ибо я знал только о Геракле и его конюшнях.

Обретался я в то время не в литинститутском общежитии, а у своего старшего брата в Царицыно. Кто был в Царицыно – тот знает знаменитые подмосковные вечера и ночи, тихие и шумные одновременно. И, безусловно, страшные. Рядом-то бушевала знаменитая на всю страну танцплощадка – прибежище молодых и старых ловеласов, алкоголиков и таинственных девиц.

Зрелище по ночам было фантастическое. Представьте себе: чёрный блестящий пруд с серебряными огромными карпами (ловить которых не разрешалось и за этим строго следили), полуразрушенные арки, мосточки, мосты и целые дворцы, огромный, высокий парк и внизу – гремящая, освещённая квадратная танцплощадка, охраняемая ротой милиционеров. Это было Царицыно тех лет. Тронутая, сумасшедшая, дикая красота. Там я и ночевал, а днём слонялся по литинститутскому двору, Кузнецкому мосту и Пушкинской площади – любимейшим моим местам, где можно было встретить кого угодно. От Евгения Евтушенко до Льва Ошанина и Никиты Михалкова, похожего на рослого, потасканного мальчика.

И вот однажды перед рассветом (как в романе) меня разбудил дробный, уверенный стук в окно. После некоторых колебаний, держа в одной руке чугунный утюг, которым я гладил свои зелёные брюки, я открыл дверь. На пороге царицынского ветхого домика стоял весёлый, трезвый еврей Вольф Пастернак, прижимая, как розу к груди бутылку водки.

Три-четыре дня назад мы простились с ним в Магнитогорске. Теперь он объявился в Москве.

Несколько слов о моём приятеле – его, наверное, помнят и В.И. Машковцев, и Ю.Н. Костарев, и Н.М. Голланд. Знали его и Н. Курочкин, и Ю. Петров. Странная вообще-то была личность! Прикатил он из Кишинёва в Магнитку неизвестно зачем, неизвестно зачем поступил вдруг в горно-металлургический институт и неизвестно зачем женился на студентке стройфака этого института Варваре, которая неизвестно почему через полгода от него сбежала. Потом он нашёл её в Одессе. «Чтобы посмотреть ей в глаза», - как объяснил сам. Но я опять отвлёкся. Речь-то должна пойти о Сергее Довлатове.

Появившийся на пороге моего дома Пастернак сразу заявил: «Завтра мы едем в Кишинёв. Там стакан вина стоит 13 копеек. Из любых сортов, чистейшего виноградного».

- А как же сессия? – осведомился я.

- А зачем тебе эта сессия, - ответил еврей Пастернак и добавил: - Писатель должен идти в народ. Народ в Кишинёве хороший. Спросишь напиться воды – дадут вина.

Подумав, я согласился. Сессию я всё равно бы завалил, а вот в Кишинёве у хорошего народа бы не побывал. Да и душа у меня не лежала уже к тогдашнему, погромленному литинституту.

Через день мы сидели в столице Молдавии у поэта Бориса Викторова, тогда ещё автора только одной книги «Паром». Потом он издавался много.

Вино в Кишинёве стоило действительно 13 копеек. И вино, доложу я вам, хорошее.

А ещё через неделю мы летели в Ленинград к приятелю Викторова Глебу Горбовскому. И здесь, в самолёте, я услышал о Довлатове.

- Я познакомлю вас с гениальным прозаиком, - сказал Викторов, - правда, сейчас он не печатается, какие-то сложности всё у него, но пишет Сергей, как Булгаков… Или Бабель… Или Паустовский. По крайней мере, не хуже Юрия Казакова.

Юрия Казакова я тоже не знал, но промолчал – зачем показывать свою неучёность учёным людям?

Глеба Горбовского в Питере мы нашли, а вот до Довлатова не добрались. Никто не знал, где он находится в данное время: то ли в Сибири, то ли в Прибалтике. Но пару машинописных рассказов его я прочитал. Один из рассказов был о ремне. Рассказ показался мне ужасно простым и ужасно хорошим. Он был прозрачен насквозь, тот рассказ. И напоминал, действительно, и Чехова, и Булгакова, и Бабеля, и Паустовского. Но был совершенно самостоятелен, как это ни удивительно.

В общем, в Ленинграде Довлатова я так и не увидел, о чём жалею слёзно до сих пор. Зато послушал стихи Евгения Рейна и Глеба Горбовского. В общем, приобщился.

«Не над нами вороны кружили.

Кто был зол, кто чересчур умён.

Не убили - памяти лишили.

Не убили - не дали имён»,

- писала Ольга Гречко.

            Странно, что через несколько лет я совершенно забыл имена и Рейна, и Довлатова. Они не печатались, фамилии их не упоминались, время брало своё, и юность уже кончалась.

            Пришла пора, именуемая «застоем». Надо было выживать, и я оказался не из храбрецов.

            Теперь, когда мало уже осталось моих лет, я думаю: Россия – очень греховная страна. Зачем, во имя кого и во имя чего она разорила несколько своих поколений? Выжившие в вакууме тех лет талантливые люди уже не обретут себя полностью. О невыживших – больно говорить. Неприкаянные души их сейчас вплетаются в красивые легенды, а были они несчастными и жили некрасиво, бедно и не по-человечески. Это сделала с ними родная страна, родное правительство, да и сам, воспеваемый ими, родной народ. Они не были нужны. Боюсь, что эта история может повториться, и ещё два-три поколения будут выброшены во имя процветания той же самой страны. И никто не догадается спросить: держава процветает только людьми, зачем же из людей делать скотов? Опять во имя чего-то высшего?

            Если выпить большую дозу снотворного, сон может перейти в кому, кома – в беспамятство, беспамятство – в смерть.

            … Прошло почти двадцать лет. Проза Сергея Довлатова, пересекая границы государств, возвращается к нам – увы, без автора. Довлатов умер в августе 1990 года в Америке от разрыва сердца. Издан (не полностью) «Чемодан», «Иностранка», «Зона», «Заповедник», другие вещи. И теперь видно: писатель он действительно первоклассный. Прочитав один рассказ, невозможно просто не перейти к другому. Поражает изобразительная цепкость, ясность, тяжёлая нежность его стиля. Легчайшая романтическая дымка висит над его произведениями, хотя в них немало больного, уродливого, жёсткого и даже жестокого быта. Конечно, он бытописец. И, конечно, он сентименталист. И можно отнести его к «новой школе» прозы и назвать традиционалистом. Всё можно. Нельзя уже только одного – обойти художника стороной.

            «Я оглядел пустой чемодан. На дне – Карл Маркс. На крышке – Бродский. А между ними – пропащая, бесценная, единственная жизнь.

…Это было всё, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал – неужели это всё? И ответил – да, это всё.

            И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убогого тряпья».

            Какой специалист определит, как сделаны эти строчки? Да они и не сделаны, не написаны – они выплаканы, как и у любимого им Бродского:

«В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой,   

и одна в углу говорила мне: «Молодой!         

Молодой, поди, кому говорю, сюда».            

И я шёл, хотя голова у меня седа».     

Вся проза Сергея Довлатова – это долгий взгляд прощания.

«Вдруг у меня болезненно сжалось горло.   Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слёз я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил…

А потом все стихло...

Опрокидывая скамейки, заключенные направились к выходу».

Это ведь о всех нас. К какому выходу мы идём, к какому солнцу? И найдём ли дверь, о которой писал ещё Франц Кафка?

Из автобиографии:

«Я родился в не очень-то дружной семье. Посредственно учился в школе. Был отчислен из университета. Служил три года в лагерной охране. Писал рассказы, которые не мог опубликовать. Был вынужден покинуть родину. В Америке я так и не стал богатым или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски.

В моем родном Ленинграде построили дамбу. В моем любимом Таллине происходит непонятно что.

Жизнь коротка. Человек одинок. Надеюсь, всё это достаточно грустно, чтобы я мог продолжать заниматься литературой…

Сергей Довлатов»

 

Автобиография, похожая на автоэпитафию. Ему было только 49 лет. Он умер. Жизнь действительно коротка.

«Сёстры тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы».

Я перечитываю Сергея Довлатова – и тяжесть и нежность рушатся на моё бедное, трусливое сердце.

Но какая-то надежда ещё теплится…

 

 

Борис Попов «Сёстры тяжесть и нежность»

«Магнитогорский рабочий» 10 июля 1992 года

 

23.03.2019 в 10:27


Присоединяйтесь к нам в соцсетях
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2022, Memuarist.com
Rechtliche Information
Bedingungen für die Verbreitung von Reklame