Стрэтфорд, Корнуол, остров Уайт. Англия в последний раз - 7

Я останавливался в маленьких провинциальных отелях, а еще чаще в пансионах — обычных частных коттеджах, но отмеченных скромной вывеской «би энд би», то бишь «постель и завтрак». Я поневоле вступал в переговоры с хозяевами, с другими постояльцами, да и на улицах приставал к встречным-поперечным с вопросами, какие в голову взбредут. Поскольку мне было относительно все равно, куда ехать, и подробный дорожный атлас оказался выше всяких похвал, сбиться с пути мне было мудрено, и все же я заставлял себя вступать в общение с полисменами и патрульными, с водителями — соседями по автостоянкам и заправщиками на бензоколонках. Я впитывал в себя поведенческие мелочи, копил их про запас. Я не знал, которая из них будет для меня на вес золота, но верил, предвидел, что какая-нибудь сгодится наверняка.

Попутно я доделывал свой магнитофонный дневник, прослушивал через наушник, вносил добавления и уточнения: передать его Сабову не удалось, но не выбрасывать же! Не удалось в Париже — удастся где-нибудь в другом городе, в другой стране, не Сабову, так кому-то другому, все равно кому, лишь бы дневник попал по назначению…

И совсем уж попутно — не ставил я себе такой задачи, но рад, что она сама нашла меня, — у меня складывалось то самое мнение об англичанах, какое легло в основу приведенного выше отрывка. А то ведь могло произойти досадно непоправимое, и я покинул бы страну в убеждении, что она вся насквозь населена уэстоллами, хартлендами да брайанами крозье. Умом бы, скорее всего, понимал, что это абракадабра, несусветица, навязанная мне аберрация восприятия, но угол зрения остался бы резко зауженным и расширить его впоследствии было бы очень трудно.

Я мог бы, вероятно, поднатужиться и нарисовать две-три картинки из этого своего последнего путешествия — но не стану. Даже Стрэтфорд, при всем благоговейном отношении к Шекспиру, описывать сейчас воздержусь. Потому что никакой особой роли в выполнении намеченного плана посещение Стрэтфорда не сыграло, а если бы я стал конструировать эту роль задним числом, то солгал бы. И если бы стал выискивать в шекспировских трагедиях какое-нибудь крылатое выражение, сильно подходящее к случаю, тоже солгал бы. Там и тогда не вспомнилось, значит, не было в нем духовной нужды. Значит, время искать опору в мыслях мудрых, но заимствованных, приспособленных, миновало.

Хотя, если честно, был у тех дней свой литературный рефрен, и стучал он в висках так же неотступно, как стишок про Бармалея зимой в Марокко. Рефреном этим — от Стрэтфорда до Корнуолла, а оттуда до острова Уайт — стали восемь строк Роберта Бернса в волшебном переводе Маршака:

Британский край! Хорош твой дуб,

Твой стройный тополь — тоже.

И ты на шутки был не скуп,

Когда ты был моложе.

Богатым лесом ты одет —

И дубом и сосной, брат.

Но дерева свободы нет

В твоей семье лесной, брат.