Дневники Николая Добролюбова - 82

26 мая[1]

Поэтизируя все на свете, по своему глупому характеру я вздумал опоэтизировать и свои отношения с Машенькой и дошел до того, что в самом деле привязался к ней и увидел в ней тоже некоторые признаки привязанности. Дошло до того, что я решился с сентября месяца жить вместе с ней и находил, что это будет превосходно. Я даже сказал ей об этом, и она согласилась с охотой... Это было черт знает какое положение: я не понимал сам себя, хотя рассуждал очень ясно и основательно. Я начинаю понимать сумасшедших, помешавшихся на одном каком-нибудь пункте: вот я теперь и сочинения написал об Амартоле и о Плавте,[2] и три экзамена сдал, и общество посещал, и с товарищами толкую... никто решительно не замечает, что я сумасшедший, потому что о пункте моего помешательства я ни с кем не говорю ни слова... До сих пор ни один человек не узнал моей тайны, и только я сам могу любоваться картиной своей глупости... Я не знаю, как назвать мое чувство к Машеньке. Если бы я любил громкие фразы и хотел обманывать себя, то, конечно, провозгласил бы, что я влюблен; но по совести -- это, кажется, вздор, если только вообще любовь не составляет такого же вздора. Но нет, другие чувства у меня были и к Дунечке Улыбышевой, и к Верочке Пет<?>, и к Феничке Щепотьевой.[3] Правда, я молод, молод был тогда: я думаю, мне было всего лет десять или двенадцать -- тринадцать... А теперь положение совершенно особенное. В четверг я зашел к Машеньке, разумеется, с известною целью... Между прочим, показал я ей свой портрет, который я только что взял у Блисмера[4] и нес с собой. Она начала меня упрашивать, чтобы я ей подарил его... Я сказал, что не могу, потому что отсылаю его к сестре. Она схватила портрет и спрятала к себе... Я не препятствовал, но повторил, что не отдам его ей. Она снова начала упрашивать, ласкала, целовала, плакала, наконец рассердилась и сказала, что не отдаст мне портрета. Я хладнокровно и резко заметил, что намерен непременно получить его и без него не выйду из комнаты. Тогда Машенька вынула портрет, швырнула его мне и села к окну... Я посмотрел на портрет, уложил его, завязал снова в бумагу, которой он был обернут, потом подошел к Машеньке с улыбкой примирения и говорю ей: "Ну, Машенька, так ссориться хочешь..." -- "Да отстаньте, пожалуйста", -- слышу в ответ и вижу, что Машенька сердита не на шутку... Я сделал еще попытку помириться и вынудил ее сказать наконец: "Я помирюсь, когда ты мне другой принесешь портрет". Это была уже большая уступка с ее стороны, потому что я сам предложил ей, что, если ей хочется, то для нее я сделаю другой портрет. Но тут я сам уже был сердит и ушел, не сказавши ничего положительного. Но этот вечер и следующий день я не мог забыть о Машеньке и вчера поутру наконец послал ей записку, в которой говорю, что если она хоть немножко ко мне привязана, то не станет ссориться из-за глупости и ответит на мою записку, а я с радостью готов ей подарить мой портрет. Если же не ответит, то знакомство наше прекратится. В письмо вложил я и конверт, на котором сам надписал мой адрес... Начиная со вчерашнего вечера, я все ждал ответа, но его до сих пор нет. Неужели она не ответит? Мне это ужасно неприятно, тем более что я был почти уверен в ее искренности... В доказательство этого я еще в пятницу отправился к Штремеру и снял другой портрет; к сожалению, он скверно вышел, и надо завтра снова снять; а то бы я, кажется, еще вчера, не дожидаясь ответа, отправился сам к Машеньке и помирился... Черт знает какие обстоятельства могут заставить ее не ответить: и ложный стыд, и надежда, не приду ли я сам, и обиженное самолюбие, и легкомыслие, и, наконец, неуменье написать что-нибудь в ответ на мои слова... Это ведь я такой борзописец, что марать бумагу для меня самое легкое и приятное дело; а она, может быть, плачет теперь, но никак не может придумать, что бы мне написать. Она же мне все говорит, что я такой насмешник и что ей совестно иногда даже говорить со мной, чтобы я не стал смеяться... Черт знает, скверное мое положение. Но лучше, кажется, порешить разом и с самого начала, чем вести дело далеко... Ежели она любит, ежели ей жалко меня, то, несмотря ни на что, она напишет; если же нет, то навязываться нечего. Она так умна, что тотчас поймет мою слабость, и тогда мне будет плохо жить с ней... А я еще не оставляю все-таки этого намерения, и если получу от нее ответ, непременно его исполню...