Дневники Николая Добролюбова - 81

12 февраля

Болезнь моя оказывается вздором, и я бросил примочку, предписанную Вещицким... Это даже очень кстати теперь, для удержания страстных стремлений, которые вместе с любовью к жизни и поэзии в последнее время очень сильно развились у меня... Ну, собственно говоря, я увлекаюсь более нравственной стороной вопроса, нежели телесной <...> Между тем у меня ужасно много стекается занятий. Из трех сочинений, которые я должен представить к концу марта, не написано ни одной строки... К половине марта надобно написать книжку о Кольцове; к половине февраля кончить статью о langsamen Köpfen {Буквально -- "медленных головах" (нем.); здесь в значении -- "головах с медленным пониманием". -- Ред.}[1] для Чумикова, потому что исправление перевода Васеньки Сабинина почти столько же стоит трудов, как и самый перевод; к концу февраля, по крайней мере, надобно перевести письмо Эрбена о славянской мифологии, которое дал мне Срезневский. Ему прислал это письмо Гильфердинг, именно прося поручить мне, потому что Срезневский когда-то писал ему обо мне.[2] Это хорошо... С помощью Сциборского надо это дело сделать... А там -- на следующей неделе -- Крылов, вероятно, пришлет свои статьи: он уж их получил теперь, да только сам хочет прочитать прежде...[3] А тут еще указатель к пятому тому "Известий", который тоже надо сделать в этом месяце.[4] Да пробная лекция по словесности, да лекция Благовещенскому, да занятия для уроков у Татариновых и Куракиных, да Гейне, от которого я не могу оторваться, да переписка, несколько месяцев уже запущенная и пренебреженная, но теперь более чем когда-нибудь необходимая... Просто ужасно... Неужели я все это сделаю? Ведь еще и Амартол не кончен. И еще работы дня на три... И не бывал я ни у кого очень давно: ни у Галаховых, ни...[5], ни у Чернышевского, ни у Разина... Черт знает что такое!