В камере темень. На противоположном конце еле-еле сереет, скорее, угадывается окно. Воздух спертый, в первое мгновение показалось – нестерпимо смрадный. И к тому же запах какой-то неприятно знакомый… Кисловато-затхлое зловоние, напоминающее о мокрой шерсти, о засохшей ваксе, холодной табачной золе, о грязном, потном белье, загаженном клозете. И к тому же именно такое зловоние, которым отличались немецкие жилые блиндажи и скопления военнопленных немцев. В наших землянках все забивал терпкий махорочный чад и хлебный дух.
Я не сделал и двух шагов, как наступил на человека.
– Wer ist da?
– Was ist los? Verdammte Scheisse!
– Vorsicht! Wer trampelt hier herum?[1]
Не могло быть сомнений. Камера набита немцами.
Рванулся обратно к двери. Застучал кулаком, сапогами. Заорал:
– Часовой! Куда ты меня сунул? Ведь здесь же фрицы! Я советский офицер! Не смейте издеваться…
Кричал я громко, яростно матерился.
В камере началась возня. Немцы тревожно переговаривались. Я слышал, как один объяснял:
– Это русский офицер, не хочет быть с нами.
Часовой подходил не спеша.
– Чего орешь?
Я объяснил все сначала, требовал вызвать дежурного по тюрьме старшину.
– Стану я за дежурным бегать. Ни хрена. Просидишь ночь. Завтра придет начальник.
– Я буду стучать и протестовать.
– Ну и стучи. Дверь железная, не сломаешь.
– Я объявлю голодовку.
– Ну и голодай.
Слышно было, как он так же медленно пошел в другой конец коридора.
Я грохнул еще несколько раз каблуком в дверь и заорал исступленно. Потом услышал из противоположного конца камеры громкий мальчишеский голос:
– Эй, браток, дядя, не стучи… Здесь русские тоже есть… Иди сюда.
Двинулся на голос, шагая по ногам и животам, сквозь ругань и сонное кряхтенье. Добрался к самому окну.
– Сколько вас тут?
– Двое.
– Кто такие?
– Мы ленинградские.
Мальчишкам было по шестнадцать лет. Их угнали еще двенадцатилетними откуда-то из-под Луги из пионерлагеря. Они голодали, работали в Германии. Потом завербовались в шпионскую школу и, перейдя фронт, сдались первому же встречному патрулю.
– Как думаешь, отпустят или засудят?
Я утешал их, уверял, что, конечно, отпустят, я и сам так думал. Но позднее убедился, что подобных «шпионов» судили не менее беспощадно, чем всамделишних. Мальчики рассказали, что в камере семнадцать немецких жандармов. И тогда вся эта сопящая, бормочущая, зловонная темнота стала еще более отвратительной. Казалось, вот-вот задохнусь. Цигарка, подаренная дежурным, погасла. Но у одного из ребят нашлись спички.
Мы закурили. Один из жандармов стал просить:
– Пан, пан, проше, битте табак. Делаю вид, что не понимаю по-немецки.
– Нике табак, фашист…
Постелив шинель в углу, я, не снимая сапог, растянулся и мгновенно заснул.
Свободное копирование
