Дневник. 1937 - 18

26 января

Радек на первом судебном заседании говорил о связях с Томским, Бухариным и Рыковым. Еще упоминались имена Угланова, Закс, Гладнева, Белобородова, Тивеля и др.

Фейхтвангер заявил, что он считает важным, кроме доказательств вины, также установление мотивов, по которым обвиняемые делают признания. Это бесспорно, и тут самое слабое место в процессе (как и в августовском).

Остается также неразгаданным — мотивы, по которым были совершаемы преступления. Чистая борьба за власть? Но, в отличие от Каменева, Зиновьева, Смирнова и Евдокимова — Пятаков, Сокольников, Радек и некоторые другие обвиняемые нового процесса занимали еще недавно крупные посты, выше которых им не занимать и при любом руководстве. Значит, причины были чисто политические, т.е. программные разногласия со Сталиным. Но в таком случае, почему они так легко во всем признаются и ведут себя как пойманные за руку мелкие воришки? Ведь это же старые политики, видавшие виды. Так уж сразу в камерах Лубянки все раскаялись, т.е. поняли свою неправоту? Это остается непонятным. Ведь им судьба их ясна. Перед глазами пример героев августовского процесса. Пощады ждать не приходится. А если уж надо умирать, то ради чего каяться и унижаться? Откуда эти смирение и покорность? Столько лет борьбы и ненависти, и вдруг все всё поняли и раскаялись. Это остается загадочным.

По словам Х., Троцкий заявил, что в процессе участвуют только «капитулянты», а тех, кто не покаялся во время следствия и «отрицает», на открытый суд не пустят. Может быть, в этом объяснение. Будто бы у него недавно в Париже были выкрадены матерьялы из его личного архива, и он опасается, что они могут быть фальсифицированы и использованы на процессе. Троцкий напечатал в «Нью-Йорк Таймс» статью, где отрицает связь с Радеком, Пятаковым и др. Х. сам не был на суде, но ему кое-что рассказывал его начальник, там побывавший. Радек держится с достоинством и хладнокровно, даже острит и вызывает в зале смех. Внимательно рассматривает сидящих в зале. Такое впечатление, что, того и гляди, поздоровается кивком головы. Еще более-менее достойно держится Пятаков. Сокольников вял и безучастен. Он производит впечатление совершенно разбитого человека. Говорит еле слышно. Есть слух, что он в этом процессе сыграл ту же роль, что в августовском Рейнгольд, а в процессе 35-го года Сафаров, т.е. первым стал оговаривать остальных. Радек даже вступает в пикировку с Вышинским. Шестов похож на провокатора. Муралов назвал его лжецом, когда тот уверял суд, что Муралов организовывал покушение на Орджоникидзе. Из показаний Дрейцера возникло имя старика Раковского. В кулуарах иностранцы рассказывали, что 72-летняя мать Радека, живущая в Польше, послала телеграмму матери Сталина с просьбой пощадить сына. Еще в показаниях мелькнуло имя Сосновского.