Зимой Элочка снова попала в больницу. Ежедневно все бросала и бежала в больницу, не зная, жива ли? В палате оставалась до поздней ночи. Работала за меня Мария Ивановна. Однажды, вызвав меня в кабинет, врач сказал: «Надежды нет. Не жилец она у вас». Было ей пятнадцать лет. Как тут сердцу не разорваться? Душили слезы, а ей нельзя было показывать мои тревоги.
Весной забрали домой, сняли дачу в Ольгино – поближе к заливу. Обратно с трудом добрались. Не буду описывать ее страдания, физические и моральные, из-за того, что она не могла быть как все ее сверстницы. Не могла с ними гулять, бегать, общаться (сердце не давало). Элочка страдала от своей беспомощности. Вызывали гомеопата, думали: успокоит, даст что-нибудь, что вселит надежду в юную душу. Доктор оказался черствым и вместо спокойствия внес тревогу, сказав при ней: «Зачем вызывали? Я тут помочь ничем не могу». После ухода врача Элочка плакала навзрыд, причитывая: «Как мне жить?»
Ольгино была последняя для нее дача. Осенью поехали обратно в город. Дома сидеть не хотела, пошла в город. «Пока жива, буду учиться», - говорила она. Это продолжалось недолго. Снова слегла и больше не встала. Купили ей новую форму, но одеть не пришлось. «Похороните меня в этой форме», - сказала она.
Не хотелось верить, что ее не станет! Но все же это случилось. Отправили в педиатрический институт, хотя надежды не было никакой. Там стало совсем плохо, и дочку перевезли в Институт скорой помощи. Все напрасно. Врачи ничего сделать не могли, сплошная беспомощность. Как все описать, что пережито и выстрадано от беспомощности своей и врачебной? Не делали тогда операций на сердце. Теперь, может быть, спасли бы, а тогда только руками разводили, дескать: «Не боги мы».
Умерла двадцать девятого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года.
Свободное копирование
