|
|
10 [января]. Звонила мне по телефону незнакомая девушка. Хочет у нас работать. Говоря об этом дочке, я сказал: «Она придет ко мне учиться — так она сказала. Но я думаю, что она испугалась моего голоса и не придет: когда я говорил с ней, голос у меня был почему-то грубый и прерывистый, некоторые слова почти по слогам выговаривал. Голос мой меня не слушался. Она, наверное, моего голоса испугалась! Если бы со мной ночью на темной улице заговорил кто-нибудь таким голосом, я бы тоже испугался!» Дочка смеялась и вдруг сказала: «Когда я картины видала», — и пояснила, что испугалась моих картин, увидев их первый раз при нашем знакомстве в 1920—21 гг.[1] <...> [1] По свидетельству Е.А.Серебряковой, многое в творчестве Филонова ей действительно поначалу казалось непонятным: «Она [картина] должна изобразить период жизни с 1904 года по 1921 г. Я, признаюсь, пока ее не понимаю, но чувствуется в ней нечто могучее» [236, ед. хр. 34, л. 25 об. — 26]. «Дал мне свою »Пропевень проросли мировой" для Щеголева/$FЩеголев Павел Елисеевич (1877—1931) — литературовед, историк./. Я ему [Филонову] сказала, что не понимаю ее, что язык мне непонятен. Он говорит, что «это новые понятия новыми словами». — «А почему у вас нет знаков препинания?» — «Сами должны понимать, [где] начало и конец, ведь вы видите, где дерево кончается» <...> Утром отнесла работу Щеголеву. Дала ему книжку Ф[илонова]. Говорю: «Я не понимаю его картин. Смотрите, почему здесь три головы и много ног?» — «А зачем вам понимать, картина, как и музыка, производит впечатление»" [236, ед. хр. 34, л. 7]. |










Свободное копирование