Апполинария Суслова. Дневник - 59

 Суббота. Декабрь 1864 года.

 На-днях сделалась больна и к тому же вышла чепуха из-за денег, по которой нужно было ехать к банкиру. Я попросила гр[афиню] притти посоветовать, что делать. Она тотчас пришла, но была холодна, советовала поручить дело Бени. Я сказала, что он занят и мы с ним не дружны. Она усомнилась, что он занят. Посоветовала обратиться к Алхазову. Это было более всего невозможно. Посоветовала к Утину. Я не сказала ничего, а когда пришлось говорить, сказала, попрошу хозяйку.

 На другой день я послала Утину письмо, прося его поскорее притти, говоря, что больна. Мне сказали, что сейчас придет, но он пришел через 4 часа и пришел с Салиасом. Он уже был у них и знал все мое дело. Я была взволнована чтением и потом этим явлением и была с ними груба и, особенно, с Салиасом. Когда он сказал: нужно вас посещать, я ответила, зачем?

 Утин пришел на другой день, я ему сказала, что вспоминаю, что была груба с Салиасом, и он сознался и сказал, что даже удивился. Сказал еще, что Салиас обиделся за что-то накануне, что было вовсе не законно.

 Я сказала Утину, что видела Carrive'а, и что он просил у меня позволения познакомить меня с своим товарищем.— Когда они придут?— спросил он.

 Я отвечала: не знаю.

 Вот уж самолюбие и затронуто, рады притти, когда хорошо мне и без них.

 — Скучно вам?— спросил Утин.

 — Нет, ничего,— ответила я,— я ведь не очень больна и могу заниматься, и чем же отличается собственно теперешняя моя жизнь от всегдашней?

 — Я спросил, потому что вы вздохнули.

 Прощаясь, он мне сказал, что с ним я не должна опасаться, он будет понимать мои слова так, как надо.

 Сделавшись больна, я вечером написала записку Benni; он пришел на другой день рано утром, когда я была в постели. Отворяя дверь ему, я сказала, чтоб он подождал, когда я лягу в постель. Я улеглась. Он вошел. Он был очень встревожен и, прощаясь, жал мою руку так сильно. Я слегка удержала его руку. Но он пошел. Потом он пришел вечером и на другой день, и на третий. На другой день он долго сидел со мной, сидел, развалясь в противоположном углу, и говорил много, хорошо, но он был совершенно спокоен. Он говорил, как дурно, что люди не уважают свободы других при дружбе, знакомстве даже: "Ну, он мой друг,— говорил он,— какое ему дело, что завтра я украду деньги, всякий отвечает за себя". Сегодня я брала у него урок. Мне стало жарко сидеть у печки, я отодвинулась и, наконец, ушла. Он сказал, что я очень далеко.—Так подите сюда! Но он не пошел. Я сказала, что деньги менять нужно, он вызвался мне сам разменять, и я дала ему, чтоб еще раз его увидеть. Он пришел, но в этот раз у меня был Carrive. Он точно не в духе стал, когда заметил его, и скоро ушел, сказав, что придет во вторник, т. е. когда только нужен, потому что я уже почти здорова. Гордый мальчик!