Апполинария Суслова. Дневник - 53

 20 октября, пятница.

 Вчера вдруг является молодой С[алиас] от матери с запиской, где она уведомляет, что в этот день придет ко мне. Я его пригласила. Мы говорили вздор. С[алиас] все-таки мне не понравился, хотя я и не ожидала, что он особенно мне понравится, но все-таки ждала лучше: он какой-то вялый. Правда, грузин неразговорчив, но это не то. Вместе с тем он старается зарекомендовать себя: не то чтобы казаться тем, что он не есть, но показать, что он понимает то и то, но он может казаться довольно простым. Он мне сказал, что, ища меня, встретил какую-то старушку, которая верно служила во время оно, но теперь накопила деньжонок и живет в свое удовольствие.

 Утин в тысячу раз его лучше; живой, смелый, умный мальчик Грузин всех их лучше.

 Вечером пришла Ев[гения] Т[ур] с сыном, пришел У[тин] и груз[ин], который пришел раньше всех; не ожидая встретить столько лиц и увидя Ен[гению] Т[ур] с сыном, сказал мне тихонько: "Я хочу удрать".— Нет уж теперь поздно, нельзя,— сказала я ему комически. Он остался Ев[гения] Т[ур], разумеется, говорила больше всех и я встретила взгляд, который допытывался, почти спрашивал: "какое впечатление произвел В[адим]".

 Сегодня я, чтоб видеться с г[рафиней] пошла к ее кузине и нашла там всех вчерашних (исключая груз[ина]); болтали вздор. Они очень уж подружились за это время. След[овательно], я их облагодетельствовала, познакомив.

 С В[адимом] я сказала несколько слов насчет языка, при чем одушевилась.

 Утин спросил меня об Алхазове. Когда я пошла домой, со мной вместе шли У[тин] и В[адим], говорил о Испании. "Это прошедшее",— сказал,— он но его можно сделать настоящим",— сказал справедливо У[тин].

 — Нет, это уж будет не то, это рее равно, что второй раз жениться, что второй раз любить, любить можно только однажды.

 — Это очень печально,— сказал У[тин].— Вы так рассуждаете, потому что вы молоды.

 — Это очень несправедливо,— подумала я. Я привела Лук[рецию] Флориани[1], которая много любила, и ей всякий раз казалось, что она любит в первый и последний раз. В[адим] сказал, что это еще впереди для него и очень далеко. — "Будь готов к смерти на всякий час",— заметил У[тин]. Но тот упорно отрицал. — "Вы хороший христианин,— заметил ему Утин.— Смерти не боитесь".

 Какое это понятие грубое и чувственное.

 Они проводили меня домой. У ворот я хотела прощаться, но В[адим] предложил провожать дальше.— Хотите игл ко мне в гости?— спросила я. Они отказались. Когда я протянула на прощанье руку У[тину], он крепко ее сжал и не выпускал. Я посмотрела на него с удивлением. Я его пригласила к себе, говоря, что каждый вечер дома. Потом я обернулась к В[адиму] и сказала, что надеюсь с ним видеться часто. На дворе нас обогнал Валах. Он мне показался печальным.

 Сейчас смотрю в окно, что выходит в сад, и вижу, идет Жюли с одним из валахов, самым некрасивым. Они были ко мне спиной, и мне казалось, что она плакала. Я стала смотреть пристально. Жюли вскрикнула и упала вверх лицом. Валах посмотрел на нее, потом спокойно перешагнул через ее ноги и позвал хозяйку. Та вошла в сад, взглянула издали, сказала с досадой: "Comme c'est inutile" и позвала прислугу. Лакей и горничная втащили бесчувственную Жюли в залу и кажется, что оставили одну, потому что вскоре я слышала как хозяйка с этим валахом разговаривала весело. Слова валаха, долетевшее до меня, были: mauvais sujet. — Придете обедать? — спросила его хозяйка. — Не знаю, отвечал он — какой будет у вас обед.— Она стала вычислять блюда. Больная была одна. Это не так, как в первый раз. Повторение всегда неудачно.

 В тот же вечер.

 С тех пор, как Роб[ескур] мне сказал, что едет, и до сегодняшнего дня я все собираюсь попросить у него его портрет, но как-то не пришлось. Я надеялась, что он придет проститься. Сегодня он должен был ехать и пришел ко мне. Я сказала, что жалею его, и попросила его портрет. Он сказал, что у него нет, но что он мне его пришлет и попросил у меня мой. Я ему дала. Я ему хотела дать книгу, но он попросил ее оставить в знак памяти. Тут вошла англичанка; увидя постороннего, ретировалась было, сказав: "pardon", но я попросила ее войти. Она вошла и посидела. Мы поболтали. Я рассказывала об У[тине]. Англ[ичанка] скоро ушла. Робескур потом сказал мне, когда мы остались вдвоем, что в апреле он приедет и постарается меня отыскать. Потом просил меня писать изредка и, если я буду в Нанси, видеться с ним. Он мне оставил свой адрес. Потом, уже совсем уходя, он сжал мою руку и поцеловал ее. Тут я стала что-то говорить, и голос мой дрожал. Он снова поцеловал обе мои руки. Я взглянула на него, и рука моя обвилась вокруг его шеи, наши губы встретились... Затем начался бессвязный разговор, прерываемый поцелуями. Он весь дрожал и у него было такое счастливое, улыбающееся лицо. Я тоже чувствовала себя счастливой, но прерывала пламенные об'ятия просьбами меня оставить. Я его отталкивала, то вдруг с увлечением протягивала ему руки. Он спрашивал, хочу ли я, чтоб он не ехал в Нанси, и когда ко мне притти. Я сказала, завтра вечером. Несколько раз начинали мы снова прощаться. Я его гнала, но он упрашивал еще хоть один поцелуй, наконец, я сама нашла его шляпу и отворила дверь. После его ухода, я немножко оправилась и со щеками, пылающими от поцелуев, пошла к англичанке. Возвратясь от нее, я вскоре услышала на лестнице голос M-me Роб[ескур]. Я подошла к окну и увидала, что она шла по двору с ним, сопровождаемые прислугой с мешками. Он вернулся и что-то говорил с хозяйкой" Голова моя идет кругом; я не знаю, что из всего этого будет. Мне кажется, он меня любит, я даже была уверена в этом за два часа до сих пор, пока не слыхала голоса M-me Р[обескур]. Его лицо было так неподдельно счастливо. И этот трепет и дрожание голоса.