Осада Браилова - 8

 Когда настала ночь, мы выпустили 1.500 бомб. Маленькая месть, не причинившая туркам никакого зла, а потому и совершенно бесполезная. Турки ответили нам 2.000 выстрелами, и, таким образом, преимущество осталось за ними.

 Эта гибельная атака убила кн. Прозоровского и зародила в нем угрызение совести, которое ужасно изнуряло его и ускорило конец его дней.

 Он хотел, сначала, отдать под суд кн. Вяземского и барона Икскуля, так как было много причин признать эту строгость заслуженной, но Кутузов, по своей обычной снисходительности и слабости, все устроил так, что никто не был наказан.

 Два месяца спустя я видел этого несчастного кн. Прозоровского, он говорил только о штурме, о своих страданиях, изливался в жалобах на армию, на генералов, на солдат, на действительную службу, на капрализм, который уничтожил русское мужество. Он обвинял весь свет в подкупности и сам сделался недоступным.

 Тем не менее, после штурма, он предпринял целый ряд весьма основательных мер. Так, он вернул в лагерь Колюбакина с 2 батальонами, приказал прибыть из Галаца одному [238] батальону и вызвал из окрестностей несколько частей. Собрал разбросанные кавалерийские полки и, затем, вытребовал из резервных батальонов старых солдата, чтобы пополнить ими наиболее потерпевшие полки. Таким образом, несколько времени спустя после штурма, они имели во фронте столько же людей, сколько и раньше; собранных же войск было достаточно, чтобы продолжать осаду, если бы только призналось необходимым снова продолжать это, плохо обдуманное и дурно направленное, предприятие, но совершенно бесполезное.

 Впрочем, если, подвигаясь правильной осадой, нам удалось бы подвести подкоп и взорвать хоть один бастион, то крепость могла бы быть взятой, через две или три недели.

 Первое время казалось, что князь Прозоровский хочет продолжать осаду, и в продолжение нескольких дней наш огонь был такой же сильный, как и до штурма, но вдруг, 6 мая, мы отступили за Серет.

 Отступление произведено ночью, в большом порядке и спокойствии. Платов, только что вернувшийся из Петербурга, устроил из двух казачьих полков засаду, в лощине, a третий полк для охраны своего тыла.

 Назир, как только узнал об отступлении русской армии, вышел из города с тысячею всадников, перед которыми казаки, оставленные около лагеря, начали мало-помалу отступать и, таким образом, увлекли турок верст на 6 от крепости. Тогда Платов, видя, что они достаточно отошли от своих валов, произвел с одним полком фланговую атаку и, в то же время, приказал другим двум полкам выскакать из засады. Турки были окружены и очутились совершенно отрезанными. Половина их была перебита, сам назир с трудом спасся, а его племянник Махмет-Ага был ранен и взят с другими пятью офицерами и 50 всадниками в плен.

 В этом деле, действия Платова и его казаков, особенно холодным оружием, вызывали восторг и удивление. Полковник Кутейников, отличившийся в этом маленьком деле, доставившем некоторое утешение князю Прозоровскому, был произведен в генерал-майоры (1827 г. Этот Кутейников был храбрый и интеллигентный казак, отважнее которого трудно найти, но он был ужасный грабитель. Император назначил его атаманом казаков, но я думаю, что это плохой выбор. Он был превосходным только для командования аванпостами: он очень деятелен и умело изощрялся во всевозможных военных хитростях. В Пруссии, в войне 1807 г., он отличился одним адским поступком, достойным лишь варваров и который должен был быть наказан в такой армии, как русская. Он командовал несколькими аванпостами на р. Пасарге; заметив, что противостояние французские аванпосты ночью отступили, чтобы уклониться от боя с его казаками (что случалось уже несколько раз) и что утром, возвращаясь на свои места, они зажигали потушенные ночью костры, он велел нескольким казакам переправиться через реку и подложить заряженную гранату в один из костров, где, замечал он, бывало больше народу; затем закидать ее углями и дровами, как было раньше. На рассвете французы вернулись и зажгли костры, гранату взорвало и убило 10 солдат и офицера, командовавшего ими; спасся только один стрелок, который, подойдя к берегу реки, сказал Кутейникову: "Черт возьми, господа казаки, это довольно скверная шутка". Это совсем по-французски! Платов несколько раз рассказывал мне эту не красивую шутку и покатывался со смеху). [239]