Осада Браилова - 5

 17 апреля Засс перешел Дунай и, чрезвычайно растянувшись, двигался по правому берегу, почти без потерь от стрельбы из Браилова; таким образом он дошел до Мачина. Его поход в пустынной равнине, по грязи, был очень труден, но вскоре он увидел всю невозможность взять Мачин и донес Прозоровскому о причинах своего отступления.

 Я полагаю, что кн. Прозоровский ошибался, давая приказ о штурме Мачина. Он должен был усилить Засса и заставить его занять столь важную для нас крепость. Войска у Прозоровского было много, и он должен был отрядить часть армии, если желал продолжать осаду, а не давать неосновательная приказа о штурме. С взятием Мачина не нужно было бы ни атак, ни даже осады Браилова, так как рано или поздно, но Браилов должен был бы сдаться, и мы могли ограничиться только блокированием его.

 Флотилия наша, состоявшая из 22 судов, под начальством Якимова была расположена около Браилова, который она постоянно и бомбардировала. Затем, 5 судов отрядили в рукава Кучефана и проникли в Мачин.

 Засс отступил и перешел Дунай 21-я апреля, уже после штурма Браилова. В этой экспедиции он не потерял ни одного человека, только молодой кн. Голицын, колоновожатый главного штаба, был ранен.

 Для прикрытия флангов флотилии, на правом берегу Дуная, поставлены были два батальона под командою генерал-майора Колюбакина.

 Гартинг склонил Прозоровская произвести штурм, к которому наш старик и раньше был очень склонен. Это было давнишнее его желание, он сам мне говорил об этом еще в Яссах, за два месяца до сего, но я с ним не соглашался. Не одобряли штурма и в армии; Кутузов также противоречил ему, но он приказал, и надо было повиноваться. [232] Прозоровский приводил примеры Очакова, Измаила, Праги, но совсем забыл обо всех несчастных штурмах Браилова, Журжева, Силистрии, Варны, в войны фельдмаршала -- Румянцева, а Журжевский -- всего за месяц до настоящего времени.

 Быть может желание сравняться с Суворовым и получить орден св. Георгия 1-й степени имели влияние на его решение, а может быть он слишком рассчитывал на свои войска. Русский офицер, в то время, был гораздо лучше, нежели прежде; я уже говорил об этом и объяснял почему, но солдаты были далеко не те, что были прежде и чем стали три года спустя. Армия не любила Прозоровского; он был очень требователен и суров с солдатами, утомлял их без особой к тому надобности, не облегчал их своим покровительством и ввел весьма строгую, но полезную дисциплину, к которой Михельсон не приучил войска, наслаждавшиеся при нем довольством и даже излишеством, в чем Прозоровский им отказывал. Наконец, он совершенно лишился симпатии офицеров, объявив им, что награды будут даваться очень редко и только заслуживающим их. Это было очень справедливо, и какое было бы счастье, если б все в России придерживались этого правила, но офицеры, привыкшие после каждого дела получать кресты и чины без разбора, ужасно осуждали его скупость. Когда злоупотребления вкоренятся в армии, то тот, на долю которого приходится прекращать их, всегда становится предметом общей ненависти и, только спустя лишь очень долгое время, к нему начнут относиться справедливо.