Кампания 1807 года - 17

* * *

ЗАПИСКИ ГРАФА ЛАНЖЕРОНА.

Война с Турцией 1806--1812 г.г.

(См. "Русская Старина" 1907 г., июнь)

Перевод с французской рукописи, под редакцией Е. Каменского.

 Решив наступление на Измаил, Мейндорф дал мне приказание следовать за ним. Приказание это я получил 13 февраля, а 14 уже выступил в поход. Я должен был направить свое движение на с. Каракурт, но я решительно не знал, где находится это селение, так как у нас не было других карт Бессарабии, кроме тех, которые составил генерал Бауэр еще в 1771 г., времен фельдмаршала Румянцева; о применении карты времен Потемкина никто и не подумал. На карте Бауэра были довольно верно обозначены горы, реки и озера, но деревни были перепутаны. Я сам составил небольшую карту страны, а Мейндорф, со своей стороны, тоже начертил свою, но обе наши карты оказались не верными; а так как я получил копию с карты Мейндорфа уже после нашего свидания, то я никак не мог следить, где он находился и куда направился.

 Я пробыл в пути 14, 15 и 16 февраля, идя почти на удачу: единственным моим руководителем был компас, по которому я и следовал; по дороге же я не встретил ни одной души, от которой можно было бы узнать дальнейшее направление пути. Взятые из Килии проводники не узнавали больше местности и совершенно терялись в этих огромных равнинах, где все деревня были разрушены. Таким образом, мы с Мейндорфом долго искали друг друга, и только 17-го февраля наши разведчики встретились, и в тот же вечер мы соединились. [70]

 В Килии я оставил полковника Ферстера с 2 батальонами, в Акермане остался 1 батальон, в Бендерах три, да я имел с собой 4 батальона, 5 эскадронов, 2 полка казаков и 1 полк волонтеров.

 Несмотря на все мои старания и ходатайства в пользу тех турок, которые оставались в сдавшихся нам крепостях; несмотря на человечность и правосудие, требовавшие милосердия к сдавшимся, Михельсон и Мейндорф, после объявления войны Портой, приказали, чтобы к ним относились как к военнопленным, отняли бы у них оружие и отправили бы их внутрь России. Эти несчастные, которые так хорошо приняли нас, кормили и даже предлагали стать с нами в ряды для защиты от врагов, от нас же терпели страшные жестокости. Их оторвали от их родины, земли и отправили в Россию как преступников. При этом они потеряли множество вещей, из коих многия были дерзко похищены, а с другими они должны были расстаться по неволе, продавая их по самой низкой цене, так как им было отказано в перевозке, а на сборы дали только один день.

 Хитрово и Ловейко, всегда трусившие всего, а может быть желавшие воспользоваться бедственным положением этих несчастных, писали бессчетное число рапортов о той опасности, которая будто бы грозила нам, если бы эти турки были оставлены среди нашей армии. Они также намекали на открытие ими какого-то заговора, существовавшего разве только в их воображении или в воображении греков и молдаван, которых раздражало положение турок. Сначала у них отняли оружие, на что ими не было оказано никакого сопротивления, хотя оружие их поразительно по своей роскоши и часто составляет все их богатство. Оружие это, частью расхищенное, частью переданное волонтерам, не принесло никакой пользы. Причиною переселения турок можно считать и то обстоятельство, что для Измаила требовалось много войск, a присутствие при армии турок требовало наряда войск и оставления их в крепостях.

 Хотя мне и удалось ненадолго оставить килийских турок у их очагов, но все же, в конце концов, я получил приказание отправить их. Мне тем более печально было это приказание, что я не верил ни грозящей опасности, ни заговорам, существовавшим только в головах Хитрово, Ловейко и Мейндорфа, а потому у меня не было никаких причин удалять этих добрых и миролюбивых жителей. Я им, по возможности, протежировал и они очень были мне благодарны. Среди них были и очень богатые, но и они, были доведены до судьбы самых несчастных бедняков. [71]

 По соединении моих войск с отрядом Мейндорфа, наш корпус состоял: из 19 батальонов полного комплекта, 20 эскадронов драгун, 4 полков Донских казаков, 1 полка волонтеров, 24 двенадцати-фунтовых пушек, 4 пушек Донской артиллерии и 30 полковых пушек. Всего у нас было 14 -- 15 тысяч человек.