Мы собрались около рисового поля и принялись делиться впечатлениями. Слики сели в зоне Лима; место, которое станет нам хорошо знакомо в следующие несколько месяцев. Большая равнина, усеянная сухими рисовыми полями в двух милях к востоку от перевала Анкхе, рядом с дорогой 19. Ганшипы не возвращались, они продолжали поддерживать десант[1].
В сотне футов от места нашей стоянки сухая земля заканчивалась и начинались влажные рисовые поля; они тянулись на всем протяжении до деревни на востоке. Из деревни шла группа буйволов. Какие-то детишки ехали на них верхом, а буйволы шлепали по грязи. Во главе процессии шел старик с посохом. Когда они подошли ближе, старик двинулся к нам. Остальные продолжали идти своей дорогой.
— Бонжур, — сказал он.
— Чего он сказал?
— Он сказал „добрый день“ по-французски, — ответил Нэйт.
— Ты что, по-французски говоришь? — спросил Коннорс.
— RSVP[2], - сказал Нэйт, повернулся и заговорил со стариком.
Услышав Нэйта, старик широко заулыбался. Руки у него были узловатыми, ноги покрыты язвами. Он носил набедренную повязку и черную рубашку. С Нэйтом говорил увлеченно.
— Что он говорит? — спросил я.
Нэйт повернулся к нам, покачал головой и рассмеялся, а старик следил за ним.
— Говорит, рад, что мы вернулись.
— Это как понимать? — спросил Коннорс.
— Он думает, что мы французы, — ответил Нэйт.
— Во мудак тупой, — заметил Коннорс.
— Не такой уж и тупой, — сказал Уэндалл. — Вдоль этой дороги у французов было много боев. На самом деле, они проиграли большое сражение прямо здесь, у перевала Анкхе, одиннадцать лет назад, — он сделал жест рукой; мы следили за ним. — В их частях было много местных. Может, и этот был.
— А ты откуда знаешь? — спросил Коннорс.
— Читал.
Нэйт объяснил старику, что французы не вернулись, а мы американцы. Потом ему пришлось объяснять, кто такие американцы и что мы приехали из страны, которая еще дальше, чем Франция, чтобы помочь бить северных коммунистов.
— Хо Ши Мин, — старик улыбнулся еще шире.
— Он что, за Хо Ши Мина? — Реслер был в шоке.
— Он говорит, что Хо великий человек и когда-нибудь объединит страну.
Реслер подозрительно прищурился:
— Так получается, он ВК?
— Ну, не знаю, — ответил Нэйт. — Вроде нормальный дед.
На обед были пайки, потом кофе и сигареты. Мы пытались укрыться от солнца. Но воздух был душным, от жары нельзя было спрятаться даже в тени.
Я поболтал с Уэндаллом о фотоаппаратах, а потом о французах. Он читал „Улицу без радости“ Бернарда Фолла [3]. Когда Уэндалл рассказал, как французов разбили те же самые люди, против которых мы выступали, настроение у меня стало подавленным. Главная причина, по которой наши лидеры считали, что мы победим там, где французы не смогли — наши вертолеты. Мы — официально назначенный эксперимент, так сказал Уэндалл [4].
Коннорс подкалывал Нэйта на тему французского языка:
— По-французски говорят только гомики, педрилка ты наш.
Реслер улегся в тени своего „Хьюи“, опершись о полоз так, что подбородок почти касался груди и читал что-то в мягкой обложке. Из соседнего взвода пришел парень похвастаться мангустом, которого купил у детишек. Мангуст был молодой, прирученный и хозяин дал ему имя Нахуй.
Мы ждали. Это было хуже, чем штурм. Хуже, чем штурм? Господи, тут я понял, как оно будет. Я заскучаю так, что начну рваться в бой. Ждать… Я вспомнил, как кто-то сказал: если бы я узнал, что меня убьют в этом году, то хоть бы это случилось сразу, чтобы безо всякой херни с таким ожиданием по жаре. Что они там делают?
Я услышал, как кто-то свистнул через два пальца и поглядел в сторону ведущего. Кто-то там кружил рукой над головой.
— Запуск! — закричал я, внезапно почувствовав облегчение. Пилоты оранжевого звена бросились к машинам. К закату мы без приключений забрали всех сапог и вернули их на третью дорожку. В ходе патруля они никого не заметили. Уэндалл сказал, что ВК хотят посмотреть, как мы действуем, прежде чем вступать в бой.
Свободное копирование
