12.7.87. Гранин раздумывает о вечности, сколько будет жить его роман («Зубр»), а по мне это не так важно. Главное, цель сегодняшняя выполнена – появилось имя Зубра, объявлено его крупное дело, он ожил и что-то дал нынешним людям, а это уже много. Я бы никогда не стал думать о будущем (в смысле славы), все мы – литература сегодняшнего дня.
Сказал, что Лигачев[1] не отдает культуру, не хочет с ней расставаться. Это худо. То, что он поддержал Бондарева и Пушкинский театр[2], очень печально.
Рецидив страшен, не дай бог. Живем большой радостью свободы, а может, мгновениями свободы.
Говорили об истории. Он сказал:
– Написать бы все как было. Люди голодали, сажали тысячами, а народ пел: «Широка страна моя родная». Дунаевский сочинял победные марши, а дома были коммунальными квартирами, стояли в очередях за хлебом, в Тюмени и теперь нет сосисок, а тогда… Здесь девочка из Саратова удивляется колбасе.
Про «Зубра» сказал, что всегда записывает интересные разговоры, не думая – зачем.
…Гранин был у Соловьева[3], просил об обнародовании Ленинградского дела (Попков)[4]. Соловьев ждал личной просьбы, а ее не было. Гранин сказал, что Соловьев читал все его книги.
О Кирове я спросил (разговор о «Детях Арбата»). Оказывается, друг Кирова, ленинградский экономист, был на пленуме, когда в Кирова стрелял Николаев. Лежали оба – Киров мертвый, Ник. без сознания… Сказал, что при Хрущеве была создана комиссия, но все следы затеряны – у Рыбакова это версия.
18.7.87. Хожу с Граниным. Сказал сегодня:
– Думаю, если бы Ленинград был построен как нынешние города, мы бы его не удержали.
Хвалил Мыльникова[5], сказал, что тот написал очень хорошее полотно, я не согласился.
– Но вы же не видели.
– Да, но я видел многое другое.
Только что в «Правде» была статья об институте, который пришлось закрыть, директор – родственник Алиева[6]. Что-то тянется грязное. Алиеву позвонил Рекунков (прокурор)[7]:
– Прошу заехать.
Алиев:
– Как вы смеете! (Бросил трубку).
Через несколько минут Алиеву звонит Горбачев.
– Почему вы отказались приехать? Мы все подчинены закону.
Много говорили о культе личности.
Он сказал:
– Сталину нужно было развивать то, что начиналось раньше. Почему единомыслие? Как без спора?
Замечательный сюжет о запасниках. Рассказ служителя подвалов. Оказывается, там есть зал, где хранятся десятки скульптур Сталина в целлофановых мешках. Сюда с разрешения министра или секретаря ЦК приезжают люди, восторгаются живописью и скульптурами, а потом говорят: «Старье, говно».
29.7.87. Гулял с Граниным. Говорили сдержанно и мало. Встретили Чингиза Айтматова и Сергея Залыгина[8]. Поговорили. Чингиз сказал, что в его интервью в «Огоньке» вырезано высказывание о военных расходах, о том, что он, депутат, не знает, куда идут народные деньги. «Молодец», – похвалил его Гранин.
Чингиз сказал: «Напишите пьесу, которая взволновала бы мир. Вы же пишете пьесы?» Я ответил, что сейчас пишу прозу. Но я достаточно критичен к себе.
«Это большинству не удается», – сказал он.
«Я – профессионал, что немало», – сказал я.
18.4.93. У Льва Гумилева[9] спросили: умен ли был Мандельштам?
– А зачем это ему? – удивился ученый. Как точно!
Поэт, как и художник в широком смысле, – это интуиция. Если интуиция есть, то возникает поэт, если нет, то Гранин, «чертежник» (слова Ф. Абрамова)[10].
30.12.93. Лихачев Дм. Серг. сказал о Гранине очень точно:
– Это отчаянный солдат, который первым бросается на разминированное поле.
Свободное копирование
