Парагвайский сфинкс - 6

По взятии обратно Питиантуты я остался там для организации обороны на случай возможного ответа со стороны боливийцев. Вскоре весь маленький отряд, в том числе и я, стал жертвой малярии, занесенной боливийцами. Никаких медикаментов не было, патрулирование неслось лишь теми, у кого не было в этот день пароксизма. В сущности, это было совершенно напрасно, боливийцы обрушились на главный фронт. Очнувшись от пароксизма, я сел на коня и в пять переходов, по 30 км каждый, достиг Касадо (ж.д.), находившейся в 160 км. Четверо моих индейцев шли за мной следом, прибывая на полуденный завал. Я расседлывал и пускал пастись коня, а сам оставался почти без чувств до следующего утра, когда снова мог сесть на коня. Следующий день я шел беспрерывно, а на следующий — лишь опять до 12 часов дня.

Температура доходила до 41°. К счастью, индейцы были здоровы и своими заботами окружали меня, как только мы подходили к бивуаку. На железной дороге заботами капитана Ингрос, командира саперного батальона, я был погружен в вагон, снабжен хиной, целый ящик которой был отправлен в Питиантуту, и прибыл в порт Касадо. Заботами профессора Рекальде и уходом С. де Эстигаррибия и дона Хозе Касадо я был поставлен на ноги в восемь дней и тотчас вновь уехал в распоряжение командующего под Бокероном. Полковник Эстигаррибия оставил меня в своем распоряжении и поручил мне наблюдение за артиллерией, которая была прекрасно подготовлена технически, обладала идеальным вооружением, но не имела наблюдательных аппаратов и только лишь ничтожное количество телефонного имущества. Благодаря этому лишь личным примером было возможно убедить того или другого юного офицера наблюдать свои выстрелы — в этих случаях двумя-тремя снарядами достигался полный успех.

В то же время это дало мне возможность бывать на всех передовых линиях и создавать ясную картину происходящего, о чем командование судило лишь по донесениям.

Я пытался убедить Командующего дать мне полное распоряжение 4 орудия с 500 снарядами и телефоном, ручаясь разбить укрепление за два часа времени, как делал это в Великую войну. О том же неизменно старались и прочие русские офицеры. Но я встретил совершенно непонятное тупое сопротивление и единственно, чем мог быть полезен, случайно вырывая инициативу на короткий момент. 800 человек бокероновского гарнизона сдались окружавшим их 3000 парагвайцев исключительно вследствие его полной изоляции, т. к. попытки подвести подкрепление извне были ведены недостаточными силами и своевременно ликвидированы. При дальнейшем наступлении я двигался с передовыми частями в направлении на форт Сааведру, ставший главным очагом неприятельского сопротивления, и при взятии Джукрос, Аро и Алигуате с цепями вошел в Платопильос. Оттуда одним ударом можно было выйти на сообщения Сааведры в Муньосе, но генерал Эстигаррибия не принимал доводов подчиненных, а меня, хоть и выслушивал, но, в большинстве случаев, безрезультатно.

Неожиданно было получено приказание оставить Платопильос на РС1 (кап.) и форсированным маршем вернуться в Кампо Хордан, бывший в 40 км, чтобы немедленно атаковать форт Сааведру, под которым уже находилась вновь прибывшая 2-я дивизия, в то время как 3-я (майор Ирразабаль) действовала со стороны Нанагвы. 1-й дивизии (полк. Фернандес) было приказано отрубить сообщения Сааведры с Муньосом, но, как он ни растягивал свои линии, не мог дотянуть до главной дороги, и все категорические приказы вели к напрасным кровавым потерям. Сообщение функционировало, и силы противника усиливались беспрепятственно. Эстигаррибия предложил мне составить план артиллерийской атаки неприятельских позиций, что было абсолютно бессмысленно, т. к. открыто брать позицию в 20 километров леса, имея в распоряжении 1000–1500 артиллерийских снарядов, было очевидной нелепостью. Но я отлично использовал эти работы совершенно в другом направлении, и притом с отличным результатом.