Парагвайский сфинкс - 5

В декабре 1930 меня вызвал генерал Скенони и подал мне письмо: «Элебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак близ Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не явишься немедленно, Питиантута попадет в их руки. Саргенто Тувига, вождь Чемакоко. Со слов записал кап. Гасиа. Пуэрто Састре».

Питиантута была центром всех невидимых индейских коммуникаций в направлении на тыл противника, а также и наших. В пять дней оттуда можно было выйти на железную дорогу Касадо на 153 км, отрезав, таким образом, все наши гарнизоны, прикрывавшие селения вместе со штаг бом Кецаго, и выйти на берега Парагвая. Генерал Скенони понял опасность, и я был немедленно отправлен туда, а за мной отряд войск для ее занятия. Там произошло первое столкновение, ознаменовавшее начало военных действий. Туда я был вызван немедленно после первой стычки. Уже позднее, в штабе полковника Эстигаррибия, я получил телеграмму о том, что группа русских направляется в Чако: Щекин, Серебряков, Касьянов, Салазкин, Ширкин, Бутлеров, Ходолей, затем Корсаков, Малорож, Тарапченко, Дедов и Экштейн. Они были первыми. Я послал им поздравление. Вскоре они появились на фронте, а за ними Малютин, Тарапченко, Дедов. Щекин ничем себя не проявили. По его просьбе мне удалось поменять его назначение, потом он пожелал эвакуироваться и уехал в Бразилию, получив на дорогу 20000. Но остальные показали себя с места блестящими офицерами.

Серебрякова я видел дважды под Бокероном, где его бесстрашие вызывало общий восторг. «Нечего кланяться пулям, — говорил он офицерам, — ведь это неприятельские». Одна пуля пробила ему фуражку, другая прошла между ног. Накануне взятия Бокерона была дана команда — приказание атаки. Он пал ближе всех, в 20 метрах от неприятеля.

«Кэ линдо дия Gui lindo dio, — сказал он на рассвете, — пара морир! para morir». — Это было безумие, но когда он поднялся, солдаты хватали его за ноги, чтоб не допустить встать, но он тут же пал, пробитый двумя пулями. На другой день форт выкинул белые флаги, несмотря на сопротивление коменданта полковника Марсака, так как запасы были полностью истощены, все подкрепления отбиты, и более командование не имело возможности своевременно использовать 20-дневное сопротивление Бокерона. Если взятие Питиантуты означало 25 % от общего успеха, то Бокерон уже довел его до 50 %, и лишь ряд последующих ошибок затянул войну на три года.

Серебряков (майор Вера Роза) командовал батареей Р. 1, 21 торори. Остальные четверо были во 2-й кавалерийской у майора Ортис Кабрал, прекрасного человека и моего старого друга. Касьянов командовал эскадроном, я также его видел на линии огня, как всегда спокойного, выдержанного, выделявшегося мягкостью и деликатностью обращения. Ширкин быстро получил эскадрон и впоследствии полк (бат. 40). Позже к нему примкнул Ходолей, с которым он и кончил войну. Вскоре получил эскадрон и Бутлеров, в Доброармии бывший у Слащева и выработавшийся в партизанской войне. Я видел его позднее. Он обладал великолепной ориентировкой, ясным взглядом, абсолютным хладнокровием в делах. Выражался он по-испански плохо, держал ординарца, который передавал его лаконические, но ясные приказания на гварани, но его командование вселяло полную веру в подчиненных.

Корсаков явился на фронт значительно позднее, месяца через два, он получил эскадрон кавалерийской пехоты «Сам Мартин», отлично снабженный материально, но укомплектованный большей частью аргентинскими добровольцами и сразу же оказавшийся слабым. После первых неудач он был переформирован. Единственным, сохранившим свою репутацию, был Корсаков, но он, вернувшись в Асунсион после первого опыта, не очень интересовался продолжением войны. Мы вернемся к нему впоследствии.