Возвращение в Москву - 2

 В августе 1944 года я приехал в Москву.

 Комнату, в который я жил до моего отъезда, я вместе с мебелью и другими вещам оставил одной своей сослуживице, у которой не было квартиры в Москве, чтобы он заняла комнату до моего возвращения. Но она за это время получила жилье и, конечно, в мою комнату не переехала. Мою комнату открыли, и ее занял один мастер Электрозавода. Часть моей мебели растащили по чужим квартирам, а остальное украл сосед, который отсюда переехал. Другие мои вещи тоже растащили. В таких обстоятельствах я был вынужден попросить жену Шурека временно дать мне пристанище. Я подал в районный суд, чтобы вернуть свою комнату. Я хотел также подать заявление об украденной мебели и других вещах, но прокурор спросил, знаю ли я, кто это сделал. На мой утвердительный ответ он сказал, чтобы я подал на них в гражданский суд, и суд присудит, чтобы мне возместили ущерб. Уголовное же дело начинать не будут, так как таких случаев великое множество.

 Через несколько дней жена Шурека хотела прописать меня в милиции, потому что я жил в Москве, но мою комнату пока заняли. Милиция отказалась меня прописать. С этого момента я не решался ночевать у нее и находился там только днем, а вечером с одеялом и с надувной подушкой я шел на мое бывшее место работы и ночевал там. Я думал, что милиция не будет меня здесь искать. Две ночи я провел у старого Нистора. Тогда он уже овдовел, и к нему приходила убираться одна пожилая венгерка, приехавшая из Америки, муж который умер в Москве. Эта женщина была домработницей у Готвальда, будущего президента Чехословацкой республики. Она приносила оттуда остатки черствого черного хлеба и отдавала Нистору, который заливал его кипятком, и это был его завтрак. Тогда и черствые горбушки имели ценность.

 Я выиграл в суде мое дело, и суд обязал мастера в течение 15 суток освободить комнату.

 Я пришел на мое место работы, но не хотел занять свою прежнюю должность. Поэтому я пошел к директору треста и попросил его пока не подписывать приказ о моем назначении. У меня пропала всякая охота жить в Москве. За три года войны люди постарели, из лица стали желтыми, морщинистыми, от голода и испытания у них выпали зубы. Я хотел подарить одному бухгалтеру, который хлопотал по моему делу, килограмм сахара. "Я не могу это принять, - сказал тот, - потому что это слишком большой подарок". Тогда килограмм сахара в Москве стоил 1000 рублей, а месячная зарплата бухгалтера была не больше 600 рублей.

 Я зашел в один мясной магазин, в котором не было ни одного покупателя, и перед двумя продавцами за прилавком я увидел один кусок свинины. На нем было написано: 800 рублей. Я не хотел верить глазам и поэтому спросил:

 - Сколько стоит килограмм мяса?

 - Разве вы не видите, написано - 800 рублей.

 Мои знакомые сказали, что всю войну не только не ели, но и не видали мяса, и жили на картошке и чае. Чай тоже пили с сахарином, потому что сахара не давали, а на черном рынке купить они не могли.

 Работники заводов и учреждений получили небольшие участки под Москвой, чтобы там выращивать картошку. Людей доставляли туда и обратно специальные грузовые поезда. Осенью они собирали картошку и привозили в квартиры и там раскладывали для сушки. У соседней комнате с Шуреками жил один инженер с семьей. Через открытую дверь я видел, что под роялем разложена сушиться картошка.

 У Шуреков я встретился однажды с женой Лайоша Беберича, которая в войну жила в Киргизии и, кажется, руководила там артелью. Теперь она работала в одном из лагерей для военнопленных, как пропагандист. От нее я узнал, что Матияш Ракоши в Москве. Еще во время войны я не раз делал попытки попасть в Красную армию. Я попросил Беберичне, которая имела связь с Ракоши, сказать ему, что я хочу с ним поговорить. Мне удалось к нему попасть. Он работал в помещении Института Ленина напротив здания Моссовета. Ракоши я знал по 1918-19 году и в Москве в 1925 году не раз встречался с ним. Когда я на этот раз пришел к нему, его первые слова были:

 - Вы единственный человек, которые не был у меня с моего возвращения (1940 года).

 Он сказал это с упреком. И продолжал:

 - Скажите, Фрици Гардош действительно была шпионкой? В 1924 году, когда я работал в Коминтерне, она была у меня, чтобы я помог ей получить заграничный паспорт для поездки в Вену. Какое счастье, что я не вмешался, потому что тогда и мне не поздоровилось бы.

 На это я ему ответил:

 - Я не знаю, была ли Фрици Гардош шпионкой, потому что я не знаю ничего конкретного и никакого обвинения, но я не думаю этого, потому что у нее не было никакой причины для этого и она жила в такой же бедности, как и другие эмигранты. То есть за деньги она не занималась шпионажем. Но и я тоже не совершил никакого преступления, и все же был осужден ГПУ.

 И в конце я сказал ему, что пришел к нему просить, чтобы он помог мне попасть в Красную Армию, потому что я с оружием в руках хочу принять участие в освобождении Венгрии от фашизма. Тогда Советская Армия находилась в Румынии и приближалась к Венгрии. Ракоши сказал, что в этом деле он помочь мне не может. Русские считают эту войну национальной отечественной войной и демобилизовали и тех венгерских офицеров, которые раньше служили в Красной армии (по-видимому, он имел в виду Гезу Ревеса, который позже был в Венгрии министром обороны, а потом послом в Москве). Я не пошел к Ракоши в 1940 году и позже, потому что мне рассказали, что он не освободил ни одного арестованного венгра, за исключением собственного брата. А венгерские женщины толпами ходили к нему с просьбами, чтобы он освободил их мужа или сына. Он ни одному человеку ни помог.

 В Москве рассказывали, что Тито освободил из тюрьмы всех югославов, кого не успели расстрелять.

 Своей цели - попасть в Красную Армию - я не добился. Когда я уходил, Ракоши сказал, чтобы я оставил свой адрес у секретарши, потому что когда он вернется в Венгрию, он хочет взять вместе с другими и меня. Я не оставил своего адреса у секретарши.

 Так как я не хотел оставаться в Москве, и моя попытка потерпела неудачу, я окончательно решил уехать из Москвы. Я пошел в Министерство пищевой промышленности и спросил о возможности работы на освобожденных территориях. Однажды начальник отдела кадров сказал мне, что здесь находится один представитель министерства пищевой промышленности Украины, с которым он говорил обо мне. Он помог нам встретиться, это был один из промышленных директоров министерства пищевой промышленности, который после короткого разговора назначил меня начальником планового отдела Винного треста Украины. Я расстался с моим имуществом и оказался в Бесарабии, в Измаиле и стал руководителем планового отдела тамошнего винного комбината.