Становление моего Я - 8

 Я хорошо запомнил день объявления войны. Июнь в Сибири - это начало лета, когда буйно цветет черемуха, а луга усыпаны яркими цветами лилий и огоньков (местное название купавницы). В тот воскресный день стояла солнечная теплая погода и мы, малыши, с оравой детей постарше с утра отправились за цветами в лес, который близко подступал к окраине города. Тогда понятия "насилие" и "разбой" не существовало и потому детям позволялось совершать такие короткие путешествия без сопровождения взрослых. В полдень мы возвращались с охапками цветов и, еще не дойдя до своих домов, от встретившихся нам людей узнали, что началась война. Домашние уже собрались все вместе и с тревогой обсуждали, что будет дальше, и кого из родственников могут мобилизовать на фронт. Моему отцу тогда было 36, маминому брату Тимофею -- 30 лет. Тимофей недавно получил диплом инженера, женился и у него уже был маленький сынишка. В первые же дни войны Тимофея призвали в армию. Но воевал он недолго. Под Сталинградом его часть попала в окружение, и он попал в плен. Почти три года Тимофей провел в плену в Германии, после чего, к великому счастью, был отправлен не в советский концлагерь, а домой. Его возвращение, можно сказать, вернуло к жизни бабушку, которая от горя просто погибала на наших глазах.

 Отец как железнодорожник получил броню. Но когда в 1944 году стали формировать "восстановительные" бригады для проведения работ по возобновлению движения на освобожденных западных территориях, отец, проявляя патриотический порыв, несколько раз просил об участии в этих операциях, но его просьбы отклонялись. В качестве выражения доверия его перевели на административную управленческую должность, где он и оставался до окончания войны.

 Через несколько недель после начала войны в городе стали появляться эвакуированные и беженцы - женщины и дети, которые не хотели оставаться на оккупированных территориях. Позднее я узнал, что это были в основном еврейские семьи, спасающиеся от нацистских преследований. Горожан, имеющих более или менее просторные дома, "уплотняли", подселяя к ним беженцев. Расселение происходило без особых трудностей, и вскоре на улицах города и в очередях за хлебом стали появляться незнакомые лица. Мы, дети, проявляли к ним большое любопытство, но ничего необычного для себя не могли найти. Каждое утро беженцы собирались на торговой площади в центре города, где был установлен громкоговоритель, и с напряженным вниманием слушали сводки Совинформбюро, транслируемые из Москвы. Известия были тревожные - советские войска катастрофически отступали. Каждый день наша армия оставляла всё новые города, и фронт неумолимо приближался к Москве. Для многих беженцев упоминаемые места были родными, поэтому в толпе можно было видеть людей со слезами на глазах, часто слышались громкие рыдания. По окончании информационных сводок беженцы еще долго не расходились, обсуждали услышанные (наполовину правдивые) новости, обменивались впечатлениями о своей новой жизни. Другого места для встреч у них не было.

 В информационных сводках фактически ничего не сообщалось о потерях в наших войсках, но поток прибывающих раненых с каждым днем увеличивался, что говорило само за себя. Носилки с ранеными выгружали прямо на перрон, и мы, ребятишки, прибегали смотреть на этих несчастных искалеченных парней. Все школьные здания в городе и даже еще недостроенный трехэтажный Дом культуры были отданы под госпитали.

 Эвакуированных беженцев часто можно было встретить на рынке, где они продавали свои вещи, а взамен покупали какую-то еду. Но это продолжалось недолго - тот скудный скарб, что им удалось захватить с собой, быстро иссяк, а приближение зимы с каждым днем напоминало этим несчастным о бедственном их положении. Городские власти были не в состоянии помочь этим людям материально, а также предоставить им работу. Рассчитывать на ее получение могли только учителя и те, у кого была какая-то медицинская специальность. Таких было немного, но только они и задержались в городе до конца войны. Большая часть беженцев была вынуждена перебраться туда, где существовала хоть малейшая возможность зарабатывать себе на пропитание.