Мы опять стали встречаться, но отношения наши мало напоминали прежние. Мы походили скорее на двух очень близких и старых друзей, которых связала недавно пережитая общая печаль. Несколько раз я была у него в Покровском Монастыре. На стене его комнаты, все также висел, нарисованный им, мой портрет с подчеркнуто большими глазами и в шапочке с двумя белыми крыльями по бокам ее.
В начале июня стали говорить, что поляки уходят. Мошка больше прежнего настаивал на моем отъезде. Я сказала об этом Виталию. Он ответил, что и сам боится прихода большевиков.
– Мой отец, хоть и в отставке, а все же бывший офицер Императорской армии, – сказал он мне с гордостью.
– Едем со мной в Ромейки, – вдруг неожиданно для самой себя и не подумав, предложила я.
К моему изумлению, он очень поспешно и охотно согласился. Мы подали прошение на пропуск, без которого нельзя было ехать.
Когда ночью Виталий и я сидели на тротуаре в бесконечной очереди ожидавших, как и мы, пропуска, Виталий сказал мне:
– Наверное у твоих родителей есть там какая-нибудь пустая хатка. Что нам с тобою нужно? Немного, я буду писать картины…
Эти его слова, так меня поразили, что я не нашлась что ответить. Я была уверена, что он едет в Ромейки в качестве гостя, на время, пока из Киева не уйдут большевики. Они ведь все время то приходили, то уходили. А Виталий очевидно решил, что мы поженимся, иначе как бы я могла жить с ним в одной хатке. И странно, несмотря на всю мою любовь, я не только не обрадовалась, а наоборот, скорее испугалась.
Нам в пропуске отказали. Виталий решил, что без пропуска ему ехать нельзя.
Большевики подходили уже к Киеву.
Неожиданно приехала Нина.
На другой день, после ее приезда, ко мне в комнату вошел Мошка.
– Я пришел вам сказать, – начал он садясь в кресло, – что не сегодня, завтра большевики будут уже здесь.
– Ну так что же, не в первый раз, – сказала я.
– В первый то не в первый, зато наверное в последний. Никого против них уже не осталось. Это последняя возможность нам отсюда уехать.
– Ну так и уезжайте. Не понимаю, разве вы без меня не можете?
Ничего не ответив, он продолжал:
– Я еще потихонечку хочу вас предупредить. Скажите вашей кузине, чтобы она уезжала, если не из Киева, то хоть из этого дома к ихним там артистам.
– А почему?
– Квартиранты недовольны и Изабелла тоже. Она их слушается, понимаете?..
– Нина и сама не собирается здесь оставаться. Она завтра уезжает со своей труппой. – Хотя я и не понимала в чем дело, но инстинктивно почувствовала, что здесь было что-то неладно.
– С Киевского вокзала поезда больше не идут. Но завтра последний товарный поезд отходит из Святошина. Этим поездом мы можем уехать. О деньгах не беспокойтесь. У меня есть. Сколько вам надо будет, я вам дам.
Если у меня и были еще некоторые колебания, то после этого разговора, я окончательно решилась.
На другой день Виталий провожал меня в Святошино. Идти было далеко, но я кроме ящика с красками ничего не взяла. В сосновом лесу не доходя до станции, земля была усеяна красной, ароматной земляникой. Забывшись, мы стали собирать ее; когда, наконец, подошли к станции, то сразу увидели Мошку. Он стоял у задней площадки одного из товарных вагонов, что-то кричал и отчаянно махал руками.
Подбежав, мы увидели, что поезд уже чуть заметно двигался. Быстро передав Мошке мой ящик, Виталий подсадил меня и, когда я обернулась, то проститься было уже поздно. Только вдалеке виднелась еще его, одиноко стоявшая, фигура.
Никогда больше в жизни нам не суждено было не только увидеться, но даже что-либо услышать друг о друге.
Свободное копирование
