Гражданская война - 8

* * *

Засидевшись в тот раз позднее обыкновенного, мы с Виталием собирались уже выйти; но когда он открыл дверь, то навстречу нам метнулся ветер с дождем, а за его густыми, косо летящими, освещенными из двери, нитями, стояла тьма непроглядная.

Захлопнув дверь, Виталий решительно сказал:

– Ничего не поделаешь. Тебе придется остаться у меня. Ночь, тьма, дождь, чекисты… Нужно быть сумасшедшими, чтобы теперь выйти.

– Обождем немножко, может дождь перестанет, – неуверенно сказала я.

– Да когда же это будет?.. в полночь?.. вместо того, чтобы домой, попадешь со мной в Чека, а оттуда, сама знаешь, возврата нет.

Вернувшись в его комнату, я, не раздеваясь и почему-то дрожа, села в кресло. Виталий, приготовив постель, сказал:

– Ты ложись здесь, а я устроюсь на кресле, подставлю под ноги стул и будет вполне удобно.

«Лечь в его кровать… а что, если он потом придет?» – у меня захватило дыхание. «Не выдержу, ни за что, не выдержу; я же не камень, а человек из плоти и крови, а потом что?» – подумала я с ужасом, – «только Днепр, только туда, другого выхода нет», – и продолжая дрожать всем телом, сказала:

– Нет, ты ложись как всегда в свою кровать, а я буду здесь, на кресле. Мне совсем хорошо, я небольшая.

После долгих пререканий, он, рассердившись, потушил свет и лег полураздевшись в кровать. Мне стало легче.

– Лида, – услышала я через некоторое время, – иди, ляг около меня. Я ничего плохого не сделаю. Я только хочу, чтобы ты была около меня, хочу чувствовать твою близость. Иди, ну, иди же!..

Я не отзывалась, делая вид, что сплю.

– Да ты же не спишь, я слышу. Неужели ты думаешь, что я могу себе, что-либо позволить, могу тебя обмануть… ты не веришь мне, скажи прямо!

– Почему не верю… верю, а только нельзя, зачем? Мне и здесь хорошо, – отвечала я.

– Нет, ты не веришь, ты за подлеца меня считаешь… ты….

– Перестань, не говори глупостей, ты сам знаешь, что это неправда. Я просто не могу… не могу. Пойми же… – через слезы говорила я.

Отвернувшись он затих.

Откуда-то словно из под земли, из глубины ночи, стало доноситься тягучее, заунывное пение низких мужских голосов. Слов этой песни, прерываемой шумом ветра, я разобрать не могла; только часто повторяемый припев ее:

«Кубань, ты моя родина»…

безнадежной тоской сжимал мое сердце.

– И ты думаешь, так вот целую ночь там сидеть, а я здесь буду целую ночь лежать и спать?.. – отозвался опять Виталий. Не отвечая на его вопрос, я спросила:

– Кто это поет?

– Да не все ли равно кто. Бездомные, бродяги, они иногда так вот воют эту их бурлацкую песню.

– Где же они?

– В ночлежном доме. В подвале одного монастырского здания. Да брось, что тебе. Иди, около меня не будешь слышать. Ну, скорее, иди же… не будет страшно.

Меня тянуло к нему неудержимо, всеми силами…

«Кубань, ты моя родина»

– казалось сама темнота стонала мучительной тоской.

«Вот если не выдержу, то буду такой же падшей, бездомной, как они», – подумала я и сказала:

– Перестань, Виталий, не мучай меня.

– Чем же я тебя мучаю? Я не думал, что тебе мучение быть около меня близко, – потом, глубоко вздохнув, обиженно добавил, – ну что ж, если так… – затем поднявшись, встал и молча зажег свет.

При свете нам обоим стало неловко. Я чувствовала себя, как бы в чем-то виноватой. Мы избегали встречаться взглядом. Накинув пальто, Виталий сказал:

– Я сейчас вернусь, только воды принесу, – и взяв чайник, вышел. «Было бы лучше, если бы мы тогда ушли», подумала я. «А что, если сейчас?» – внезапно мелькнула у меня мысль.

Сорвавшись с кресла, я подбежала к двери и, приоткрыв ее, выглянула. В коридоре никого не было. Проскользнув к выходной двери, я выбежала на двор.

Дождь перестал, но темнота была прежняя. Пройдя на ощупь некоторое расстояние, я остановилась, натолкнувшись на какой-то куст, присмотревшись, стала различать дорогу.

– Лида, Лида! – раздался сзади негромко голос Виталия. Оглянувшись, я увидела в освещенной раскрытой двери силуэт Виталия и поспешно спряталась за куст. Потом видела, скорее слышала, как он прошел мимо и позвал опять:

– Лида, вернись!

– Только ветер, шевельнув листву, и спадающие, как слезы, тяжелые капли дождя, ответили ему.

Он скоро вернулся. Мне было жалко и его и себя, хотелось броситься, прижаться к нему, но знала, что если это сделаю, то ничто не будет в силах удержать нас, а того, что случилось бы, я боялась больше смерти.

Всю дорогу не встретила я ни одной живой души в темных улицах омертвелого, словно зачумленного города.

Добравшись около полуночи в свою комнату я, заливаясь слезами и не раздеваясь, легла на кровать.

«Никогда, никогда больше не увижу я нежной ласки его глаз, никогда не услышу его милого голоса, никогда не прижмусь к его теплой груди. Разве издали, случайно встречу его холодный взгляд и, когда, заметив меня, он отвернется, я украдкою взгляну на него такого любимого, родного. А любил ли он меня по-настоящему? Почему за все время нашей близости, он никогда не подумал о том, что будет с нами дальше, ни одним словом не выразил желания соединить свою жизнь с моей. Никогда не обмолвился о возможности женитьбы. Если бы любил, то не смотрел бы ни на какие препятствия. А это его странная мысль: что он бедный, а я, по его мнению, богатая. Какое это имеет отношение к нашей любви? Разве это важно, разве это любовь?.. И мешаясь с этими мыслями и слезами, мне не то чудился, не то слышался горестный, как панихида над моею любовью, напев:

«Кубань, ты моя родина».