Больше я помню улицу, игры свои с Финой Козловой. Играла я также и с Лелей дьяконской. Жизнь у Лели был не из легких. Матушка дьяконица часто рожала детей, а водиться с ними приходилось Леле. Когда бы к ним ни приходил, у них вечно висела в проходной комнате зыбка и орал младенец. По дружбе я помогала Леле водиться. Но дети у матушки-дьяконицы больше года не жили. И вот мы играем, бегаем по лужку около школы и Леля с нами. Только у нее или самодельная тележка, в которой сидит малыш, или она носится за нами, а на пригорке у нее мотается ребенок. Иначе я ее и не представляю себе.
Маленькая, я больше играла во дворе, в саду или на пригорке около дома и большей частью в обществе Алеши. Теперь же я со всеми ребятами бегала везде. Компанией мы ходили вверх по Мыюте к маральникам смотреть маралов. Громадная гора была огорожена высокой зигзагообразной изгородью. Мы залезаем на верх изгороди и смотрим - не мелькнет ли марал с ветвистыми рогами или маралуха с мараленком. И вот незабываемая чудная картина: где-нибудь на уступе скалы застынет в неподвижной позе марал. Ветвистые рога горделиво откинуты на спину. Мгновение и животное мелькнет в прыжке и исчезнет как птица.
Часами мы бродили на громадном выгоне при старом доме. За изгородью несется и гремит по камням Сема, а луг весь пестрый от цветов, растущих там. Весной мы копали кандык и ели его белые сладкие луковицы. Чего мы только не ели! На горе выкапывали мелкий с пуговицу лук, назывался он вшивик. Зелень у него была ниточная, а луковичка с пуговицы. Миниатюрный настоящий лук. Ели саранки, жевали корни солодки, поедали слизун, различные пучки. А потом ходили в горы за ревенем. Ранней весной по селу разъезжали калмыки верхами. За седлом через спину лошади у них были перекинуты сумы, битком набитые пучками колбы (черемши). Всю весну мы ели колбу, и зеленью, и в пирогах, и в соленье.
Я уже видела и понимала, как красив Алтай. И если не было у меня любви в доме, то чувство радости и любви у меня вызывала окружающая природа, этот чудный мир, эта первозданная красота.
Запомнились мне из этого периода жизни эпизоды. Зимой, когда я собралась в школу, мама мне сказала, чтобы я передала отцу дьякону ее приглашение на ужин. Я это поручение выполнила. Отец Тимофей уехал в Бийск на съезд. И вот маме без него удобней было пригласить моего учителя на угощение. Помню, мама сварила очень вкусную лапшу с бараниной. Купила вина. Вечером пришел отец дьякон. Все мы были рады его приходу. Он посидел у нас, рассказал маме про меня и Костю. Мама почтительно слушала его и подливала ему то вина, то лапши. Потом мама сказала, что это так уж водится. И что большая честь, когда учитель придет к родителям ученика на угощение.
Был со мной еще один казус. Всегда очень хотелось сладостей. А денег-то у мамы нет. Как-то я увидела у отца Тимофея в письменном столе в коробке медные монеты. Мне это показалось огромным богатством. "Возьму-ка я пятак" - подумала я - денег так много, никто и не заметит". Взяла я пятак и тем же заворотом подалась в лавку купить конфет. Купила я грошовых конфет. Длинная как карандаш конфета, обернутая в белую дешевую бумагу, на концах оканчивающуюся бахромой. Пришла к дому, но села под горкой и принялась за конфеты. Почти уже прикончила их. Бежит мимо Костя. "Ты что тут делаешь? А, ты конфеты ешь? Дай конфетку!". Я поскупилась, и это обошлось мне боком. Костя убежал. Прихожу домой и слышу грозный голос мамы: "Ну-ка, ну-ка иди сюда!". Я поняла, что Костя донес на меня, и обомлела. Подошла, потупилась.
- Ты ела конфеты?
Я кивнула головой.
- Где ты их взяла?
- Купила в лавке.
- На какие же деньги ты купила?
- Я их взяла у вас в ящике.
- А ну-ка иди покажи, в каком месте в ящике ты их взяла.
- Ни жива, ни мертва подошла я к ящику и ткнула в первый попавшийся угол.
- Ах ты негодница, ах ты бесстыдница, сейчас же говори, где взяла деньги!? - закричала на меня мать.
Сраженная, я пролепетала, что деньги взяла у отца Тимофея. Тогда мама взяла меня за руку и потащила через все комнаты в кабинет отца Тимофея, причем строго приказала мне самой все рассказать батюшке. Отец Тимофей сидел в кабинете за письменным столом и читал. Мама ввела меня и сказала: "Вот, отец Тимофей, Нина пришла к Вам поговорить", - и вышла. Отец Тимофей сдвинул очки на лоб, посмотрел на меня и, видя мое сконфуженное лицо, спросил: "Ну что ты мне, Ниночка, хочешь сказать?". "Простите отец Тимофей...", - с отчаянием, не поднимая глаз, забормотала я, "я у Вас взяла в столе пятак, купила конфеты и съела их". "Вот оно что", - протянул батюшка. "Нехорошо, нехорошо, грех!". И он мне прочитал мораль, разъясняя, какой это тяжкий грех воровство. В заключение сказал: "Когда тебе надо будет денег, ты лучше попроси у меня". Но мне и не нужно было читать морали. Моя чувствительная душа уже изнывала от чувства невероятного позора, а разум накрепко засек это. Объяснением с отцом Тимофеем дело не кончилось. Когда я пришла из кабинета в кухню, мама грозно мне приказала: "А теперь проси у меня прощения. Кланяйся мне в ноги!" И тут сработал рефлекс: каждое утро и вечер мы вставали перед иконами на молитву (так уж были научены с раннего детства). Молитва завершалась тем, что осенял себя крестным знамением, вставал перед иконой на колени и приникал лбом к полу (кланялся в ноги). Ну и я, расстроенная, в растерзанных чувствах, при мамином окрике перекрестилась на нее и бухнулась ей в ноги. Мама потом рассказывала, что весь гнев ее пропал, и ее разбирал смех.
Свободное копирование
