Одна жизнь - 388

 Так что мы так общались каждый день практически с Борисом, вот конец сорок первого года и сорок второй год, пока я не ушёл на войну 30 августа 1942 года. Ну, вот я рассказывал, как я работал, что и как, так что мы с Борисом общались практически каждый день. А когда я вернулся с фронта - тоже я, по-моему, это рассказывал - Бориса уже не было в Тобольске, он уже... Отец его ушёл на войну, вернулся с войны по ранению и был назначен уполномоченным наркомата заготовок, это очень такая фигура сильная, чуть ли не там третья или четвёртая после обкома партии. Вот, он был уполномоченным наркомата заготовок - наркомат тогда это уже называлось, или министерство уже заготовок был. И они уже жили в Тюмени, Борька там пошёл работать по советской линии, потом по партийной...

 Но вот когда я приехал в Тобольск - я рассказывал - в четыре часа утра, в восемь часов сходил в баню, пришёл домой, а где-то в одиннадцать часов - стук в дверь. Боря! Оказывается, он в командировку приехал в Тобольск, и уже узнал, что Вовка Шварц вернулся и, значит, он пришёл - вот такая встреча была. Ну, вскоре он уехал в Тюмень, и вот я рассказывал, что мы с Ванечкой поехали в Омск на протезный завод, и вот я когда оттуда ехал, я специально поехал поездом, чтобы не пароходом из Омска в Тобольск, а поездом до Тюмени, а с Тюмени уже пароходом, чтобы повидаться с Борисом... Вот. Повидался с Борисом, это я рассказывал... А дальше вот в сорок седьмом... вот в декабре сорок шестого года папу освободили досрочно, правда, потом опять посадили, но это всё я рассказывал - нужно было маму перевезти к нему. А для этого нужно было какое-то разрешение КГБ или тогда это называлось - я уже забыл - министерство госбезопасности, что ли, или НКВД - не помню. Нужно было получить разрешение на то чтобы переехать, потому что она же там на учёте состояла - а то будет числиться в бегах. Но, в общем, Борис помог. Он поошёл в областное НКВД оттуда, позвонили из Тобольска и сказали, мол... но я думаю, что... потом - бумагу никакую не дали, они, наверное, не могли этого сделать, бумагу выдать, но, очевидно, сказали: "Закройте глаза и не ищите, пусть уезжает". Ну, это я всё рассказывал... После этого мы с Борисом - вот это было, когда я маму оттуда вывозил: одну ночь мы ночевали у Бориса, мы приехали 30 октя... декабря 1946 года в Тюмень, переночевали у него, он уже был женат на Марии Ильиничне, у которой был сын от первого брака, вот мы у них переночевали на полу в спальне, там больше мест не было. А на другой день, 31-го, ночью нам с мамой нужно было уезжать дальше, к отцу, и мы ещё с Борисом успели сходить на какой-то там вечер в какой-то клуб - Новый Год встретить, сорок седьмой. После этого мы с ним не виделись... значит, это было сорок шестого... А... нет... нет-нет. В сорок пятом году я поступил в лесотехнический институт - мне кажется, я это рассказывал - мы с Ритой... ну, я рассказывал Рите, бабуле о моих друзьях вот и Борисе. Мы с ней были в Москве, вот в лесотехническом на строителей учились, поехали в Москву, нам нужно было купить какие-то канцелярские принадлежности: карандаши, ручки там, лекции писать, чертежи делать и всё такое... Поехали в Мосторг, в канцелярский отдел. Идём по Мосторгу - и она мне говорит: "Вон, смотри - твой Боря Панюшкин идёт!" Она его никогда не видела - разве что на фотографиях да по рассказам. Я глянул, смотрю - Борька идёт! Вот такая встреча в Мосторге, в Москве. Мне кажется, я это всё рассказывал, поэтому... Я вот не помню, рассказывал ли я о нём, когда мы встретились, вот в шестьдесят восьмом году, когда мы с Вовкой ездили в Тобольск - по-моему, рассказывал. Вот если не рассказывал, лучше потом расскажу всё это, сейчас время не буду занимать. Я хочу рассказать о том, как мы встретились уже в Москве. Значит, он пошёл по партийной... после вот работы в горисполкоме он пошёл по партийной работе и работал в обкоме партии Тюменском помощником... начальником общего отдела обкома. То есть это фигура была, в распоряжении которой были все хозяйственные дела - гараж там и всё прочее. То есть билеты на поезд, на самолёт - в общем, всё вот это вот - столовые там, гостиница партийная и так далее, и так далее, по-моему, я всё это рассказывал. А секретарём обкома был Щербина, Борис Евдокимович, по-моему, Щербина. А потом его сделали министром по нефтегазу, по... не по добыче, а по прокладке труб, вот газопроводов и нефтепроводов. А он Бориса с собой привёз в Москву, и Борис стал у него начальником, помощником там канцелярии. А потом ещё спустя несколько лет Щербину сделали заместителем председателя совета министров Рыжкова тогда - он и туда Бориса взял. Вот там-то Борис и умер. Вот... И мы с ним, значит - вот такая у него карьера была - встретились уже в Москве. Не помню, на какой-то праздник он пришёл к нам с Марией Ильиничной, вот сидели за столом, выпивали и так далее, потом я у него бывал уже довольно часто, ну, и вот в августе, в 1963 году... в 1983 году 19 ноября у него день рождения и день нашего с бабулей бракосочетания, если можно так сказать, и ещё - день артиллерии... тогда был день ракетных войск - то есть вот совпало. Мы отметили, были с Ритой, с бабулей у него, на этом юбилее, ему исполнилось шестьдесят лет... Вот... И, значит, ждали моего шестидесятилетия в восемьдесят четвёртом году. И вот в августе я был на работе, и вдруг телефонный звонок, Марья Ильинична звонит, говорит: "Борис умер!" Ну, я тут же ушёл с работы, я был на своей машине, на "Запорожце" поехал к нему... Инфаркт у него случился - они были на даче, у него случился инфаркт, она побежала к телефону вызывать "скорую помощь". У них спальня была на втором этаже, телефон - на первом, ну, и когда поднялась скорая на второй этаж, он уже был бездыханным. Умер сразу... Вот, похоронили его. Если я сейчас просто повторил этот рассказ как про одного из моих друзей... но мне кажется, что я раньше о нём очень подробно рассказывал. Поэтому я перейду к следующему моему другу, Борису Кулику, с которым мы сидели в девятом классе за одной партой. Весь девятый класс мы сидели на "камчатке", на самой последней, задней... на одной парте сидели. Его отец был начальником... заведующим городского здравоохранения, мама, по-моему, не работала. У него была сестра, и он... он был старше меня, он, по-моему, был чуть ли не с двадцатого или с девятнадцатого года. Я не знаю, почему он так отстал, не знаю. Ну, вот мы с ним дружили, мы недалеко друг от друга жили, а у меня был папин американский портфель, ему когда-то подарили настоящий, из кожи великолепный портфель... Так вот, мы с Борькой Куликом... значит, он шёл в школу мимо меня - с улицы раздавался такой вот свисть: "фьюить, фьюить, фьюить, фьюить, фьюить!" Это у нас был вызов. Я тут же подходил к окну, махал рукой, выходил, он свои книжки складывал в мой портфель, и мы с ним несли в одном портфеле и его, и мои книжки и тетрадки. Тоже очень дружили, вместе всё... вот он был тоже в нашей компании, у него я очень часто дома бывал... Я помню - у меня была какая-то сумасшедшая ангина, а тогда появился впервые красный стрептоцид, потом его забраковали, сказали, что он шибко вредный. Но у меня была жуткая ангина, я говорить не мог, и врач сказал: надо стрептоцид. Стрептоцида не было - и Борька сказал отцу, отец принёс стрептоцид, и я начал глотать этот стрептоцид, и ангина прошла.

 Боря ушёл на войну в самом начале, и он попал... очевидно, не без протекции, но он попал в Ленинградскую медицинскую военную академию, то есть стал учиться на врача. И по-моему, через год, в сорок втором году, он вдруг приехал в Тобольск. Оказывается, он там заболел плевритом, ему на месяц дали отпуск. В общем, он приехал, был месяц дома и опять уехал туда. И встретились мы с ним, когда он приехал - это уже была зима, зима... я не помню только, конец сорок четвёртого или начало сорок пятого. В общем, зима сорок четвёртого - сорок пятого года. Он лейтенант был, и он приехал, в отпуск его отпустили, он, по-моему, где-то на Северном фронте, на Карельском фронте, по-моему, он воевал. Его отпустили в отпуск...

 <По видимому, отпуск Борису Кулику дали после окончательного разгрома финнов и немцев на Скандинавском полуострове (Норвегия, Финляндия) в конце 1944 - начале 1945 года, когда воевавшим частям в связи с прекращением боевых действий на довольно крупном участке дали отдых. Если это важно, можно уточнить по историческим хроникам. ММ.>

 И приехал в командировку Борис. И такое интересное совпадение: когда я учился в 12-й школе, со мной в одном классе учился Вовка Шумаев, который был из Бекеревки. Он каждый день через Иртыш ездил в школу, из деревни Бекеревка на левом берегу Иртыша. Оказывается, вот он тоже попал в эту академию, они вместе с Борисом закончили Ленинградскую эту академию - ну, краткосрочную, там, наверное, сократили курсы - и оказались на одном фронте, в одном подразделении. И вот они вместе приехали в отпуск - и Борис, и Вовка Шумаев там со своей девушкой. И у меня есть фотография, где мы сфотографировались, вот есть такая фотография. И, значит, Боря Кулик - они пришли ко мне, домой, к нам - к маме, ко мне. У Борьки был финский нож настоящий. Вот он на финском фронте где-то там воевал, вот трофейный нож, который ему кто-то там подарил из вояк, а он мне его подарил, эту финку, в ножнах, такая великолепная - немецкий нож, немецкий, там на нём даже написано на немецком языке, на лезвии, что "с нами Бог" или что-то там в этом роде - не помню...

 В общем, Борька Панюшкин выпросил у меня эту финку на охоту сходить - ну, а потом сказал, что потерял. Ну, не знаю, потерял - не потерял, в общем, у меня этой финки не осталось - может быть, и хорошо...

 И однажды вот мы были дома у Бориса Кулика, вот всей компанией, когда он в отпуск приехал с фронта... и что-то зашёл разговор какой-то о войне, и я что-то ему такое сказал, что... Да, и вот чего: я, когда приходил до того, как он вернулся с фронта... приехал в отпуск, я бывал у них дома несколько раз. Я-то ещё в сорок четвёртом вернулся, значит... А, ну да. Я вернулся в мае, а это, значит, был декабрь, наверное, сорок четвёртого или январь сорок пятого - не знаю. Значит, мама, его мама показала мне его письма, и я был возмущён тем, что он в каждом письме пишет: "через два часа или там завтра идём в бой, не знаю, вернусь или не вернусь" - в общем, вот такие вот - а мама, конечно, тут с ума сходит. В конце концов-то, он - медик, лейтенант - в какой бой-то он ходил? И вот, значит, я ему говорю: "Ты чего такие письма маме пишешь? Я, например, своей маме всегда писал, что у нас всё в порядке, тишина, всё такое, а ты - такие" - в общем, высказал. А он мне в ответ: "Ха! Ты, наверное... где ты воевал?" - в общем, вот такое оскорбительное для меня, что ты, мол вроде бы и не воевал - это мне, солдату, фронтовику, который на переднем крае стрелял из пушки по танкам, по огневым точкам! Тогда я ещё медаль-то не получил, даже не знал, что у меня медаль "За отвагу". Ну, я психанул, обозвал его сволочью, хлопнул дверью и ушёл. Больше мы с ним не встречались... Знаю только, что кончилась война, он демобилизовался, вернулся в Тобольск и где-то работал по партийной линии. И довольно скоро умер. А от чего умер - не знаю. В общем, обида была очень сильная, я не мог ему этого простить... И вот так мы с Борей Куликом разошлись... Хотя очень крепко дружили, и он к маме очень хорошо относился, тоже любил приходить, просто посидеть с мамой... Вот...