Одна жизнь - 377

 001_A_004_Deda Vova_2009_07_20 (0-32)

 А теперь я хочу рассказать о моих тобольских школьных друзьях, об их судьбе. Несколько человек, которые были мне наиболее близки. Сегодня 20 июля 2009 года...

 001_A_005_Deda Vova_2009_07_20 (19-00)

 Итак, Юра Ануфриев, 1923 года рождения. Мы с ним учились в одном классе, в восьмом и девятом, в 1-й школе. Он был один сын у родителей, и его родители... Я не знаю, кем был его папа, но он был очень тяжело болен туберкулёзом, а мама его, Александра Ивановна, работала бухгалтером в одной из местных организаций водников. Юра... почему он с двадцать третьего года, я - с двадцать четвёртого, а мы учились вместе - он в седьмом или восьмом классе остался на второй год, а я его догнал, мы с ним подружились. Это был отличный, великолепный товарищ, один из лучших местных игроков в футбол, конечно, в "Спартаке". Он великолепно бегал, он показывал время бега, сравнимое с мировыми рекордами. Конечно, это никто не фиксировал там, но это - факт. Перед самой войной... ну, мы вместе в школу ходили, я уже сказал, что в одном классе учились, а вечерами ходили в городской сад, на танцы, просто погулять, потом слонялись кучкой по городу, задирались там... ну, то, что делали вообще все мальчишки.

 Перед самой войной, незадолго до войны умер его отец. Они остались вдвоём с матерью, и Юра вынужден был после девятого класса из школы уйти, потому что нечем было платить за учёбу, то есть, собственно, так же, как и я. Он пошёл работать в общество "Спартак"... ну, каким-то там... я не помню, как называлась эта должность, в общем... но тут началась война. 21 июня мы ничего не знали о войне, 21 июня был выпускной вечер десятого класса. А десятый класс кончали ребята, с которыми Юра учился вот до восьмого, в девятом от отстал от них. Я о них расскажу, о тех, кто входил в мою компанию или я был в их компании - это неважно. Мы 21 июня отмечали в ресторане их окончание школы, говорили о том, кто куда когда поедет - учиться, кто-то - в армию...

 А на другой день началась война. Вот, все ребята, которые кончили школу, и все остальные из нашей компании - я, Генька Кориков, Лёва Касперович - это двадцать четвёртый год - пошли в военкоматы и подали заявления с просьбой направить нас на войну, на фронт. Это было 23 июня. Вскоре Юру призвали, он ушёл на войну. Как это происходило: военкомат был на горе, довольно далеко от пристани, и они должны были погрузиться на пароход и ехать в Омск. В военкомате их построили всех, кого взяли вот тогда, сразу... это был конец июня или начало июля, я точно не помню, но в самом начале войны - недели две, может быть, прошло. Юра был запевалой. У нас в школе был угол под лестницей, где мы собирались - вот нашая компания, Юрка запевал, а мы хором подпевали. И вся школа слушала, как мы поём, и никто нам не делал замечаний. А пели мы модные тогда песни: "Дан приказ: ему - на запад, ей - в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну", ну и так далее. Или "Встань, казачка молодая у плетня, проводи меня до солнышка в поход" - в общем, такие патриотические песни пели, очень хорошо пели.

 И вот в первых рядах этой колонны, которая спускалась с горы и шла на пристань для погрузки на пароход, в первом ряду - там их, по-моему, по шесть или по восемь человек было, не помню сейчас точно - шёл Юрка и запевал вот эти песни. А я стоял на тротуаре и с завистью смотрел на него и других ребят, которые уходят на войну, потому что меня не брали. Их погрузили на пароход, они уплыли.

 Юра попал в пехотное училище, очень скоротечное с ускоренным курсом, и вскоре, буквально через три месяца вышел оттуда, по-моему, лейтенантом. У меня была фотография, и где-то она есть, по-моему, в погонах - не помню... по-моему, лейтенант.

 <По сведениям В. Ш., Юра Ануфриев пропал без вести в 1942 году, а погоны в РККА были введены лишь в начале января 1943 года. Так что В.Ш. ошибся или насчёт погон, или насчёт даты пропажи Юры. ММ.>

 И он уже под Москвой в сорок первом году воевал. Был ранен - легко ранен. Отлежался в госпитале - и снова на войну. От него шли письма. Я проклинаю себя, что я не сохранил писем от Юры и от других ребят. Я проклинаю себя, что я не сохранил письма от мамы, которые шли мне на фронт, когда я уже воевал, от моих подруг, от девчонок, от мальчишек, которые писали мне на фронт, некоторые - с фронта на фронт, только с других участков фронта. У меня в дневничке записано... я вёл дневничок, хотя это было категорически запрещено, я тихонечко записывал: сегодня пришло письмо от Вальки Новиковой. Сегодня пришло письмо там от Севки Робертова.

 Вот, от Юры я получал письма так же, как его мама. Его мама меня очень любила, Александра Ивановна, и, когда Юра ушёл на фронт, она мне подарила знаменитую Юркину зимнюю шапку-финку. Это была шапка, у которой отворачивался задок, чтобы закрыть уши, и она была с козырьком. А у Юрки была кличка - Финн.

И я носил с гордостью вот эту Юркину финку, шапку эту, потом наступила зима, она мне - Александра Ивановна - она подружилась с моей мамой. Они очень подружились, познакомил я их, они подружились... До войны они друг друга не знали, мамы наши, а тут, когда Юрка ушёл на войну, я их познакомил, и они дружили. Она мне Юркины валенки отдала... Всё я сейчас вспоминаю - и у меня комок в горле стоит от всего этого, потому что судьба Юркина была ужасной. Итак, после одного или двух - я сейчас не помню уж точно - ранений от него пришло письмо, что они продвигаются эшелоном на юг. Это был уже сорок второй год - и там, в общем, был намёк, что очевидно, под Сталинград. А в августе сорок второго года я ушёл на войну, и связь и какие-то сведения о Юрочке прервались. Я вернулся домой в мае сорок четвёртого года, это я уже всё рассказывал, и в тот же день, как я вернулся, я пошёл к Александре Ивановне. А оказалось, что она в этот же день переехала, уехала, уплыла на пароходе в Омск, потому что тут она оставалась совершенно одинокой, а я о Юре уже ничего не знал. А у неё в Омске уже была сестра. Она переехала в Омск и там продолжала работать в этой же конторе водников, но только в областном управлении. Тут было районное или городское управление водников, а там - областное. Ну, поскольку кругом вода была - Иртыш, Тобол - там много судов было, ну, вот была какая-то контора, где она бухгалтером работала. Я всё время вынашивал мысль: ну, как же мне попасть в Омск, чтобы найти Александру Ивановну? И вот в шестидесятом году, спустя столько лет, я попал в Омск в командировку, разыскал её там. Она уже не работала, была на пенсии. Я пошёл в эту контору водников, пошёл в отдел кадров - в общем, мне в конце концов дали её адрес. Я поехал к ней.

 Я приехал к Александре Ивановне, пришёл в её комнатку - это был дом типа барака, в ней была комнатка... я не знаю, сколько метров - десять метров, наверное, квадратных... Там стояла кровать, тумбочка, какой-то маленький-маленький столик, пара стульев...

 И вот она мне начала рассказывать. Она ушла на пенсию, по-моему, получала пенсию меньше шестидесяти рублей. Когда мне сейчас говорят: "Вот, при советской власти пенсия была сто тридцать два рубля, как-то на неё можно было прожить, сейчас на пенсию не проживёшь" - это неправда. У кого-то была 132 рубля, как у меня, например - а вот у моей мамы была шестьдесят рублей тоже, а когда умер отец, ей пять рублей прибавили, как жене персонального пенсионера. И у Александры Ивановны была пенсия что-то в пятьдесят с чем-то рублей - я сейчас уже не помню - и вот она жила в этой комнатушке.

 И она мне начала рассказывать про Юру, конечно. Но сперва про меня - ну, что я ей сказал? Я живой, только хромой, нога такая... Я говорю: "Вы знаете, я ведь вернулся в Тобольск в тот день, когда Вы уплыли в Омск. Я приходил к Вам домой, и там это узнал, и я не знал ни Вашего адреса, ничего. И вот я попал в командировку в Омск, на шинный завод по делам из Оренбурга - вот, разыскал Вас, мне сказали, что Вы тут работаете в водниках, ну, Ваши соседи или кто-то - я даже не помню, кто мне сказал".

 Она плакала, а я глотал слёзы... И она мне рассказывала, что Юрочка...

 "Я получила письмо в сорок втором году из части, что Ваш сын, Юрий Георгиевич Ануфриев тяжело ранен и направлен в госпиталь. И - всё. На этом всё кончилось! Пошли месяцы в ожидании Юриного письма - никаких писем нет. Я пошла в военкомат с этим письмом и спросила - помогите мне сына найти, вот письмо из части. Они взяли это письмо - и потеряли его, а мне пришёл ответ, что он без вести пропал. И вот у меня официальный ответ, что Юра пропал без вести. Поэтому мне - никакой материальной помощи".

 Речь идёт не о деньгах там, а речь шла о дровах, о картошке, о том, чтобы мать фронтовика, без вести пропавшего, хоть как-то дожила свой век. А пропавшие без вести по указанию товарища Сталина приравнивались к пленным, и их семьям никакой помощи не разрешено было оказывать. И вот она писала туда, сюда, в министерства, как же так... А военкомат это письмо потерял! Вот такая картина. Но она доживала свой век в полной нищете на эти несчастные пятьдесят с чем-то рублей. И всё лето, целый год приходилось из этих денег откладывать какие-то гроши, чтобы на зиму купить дров, а в Омске зимы, дай Бог, какие, там девять месяцев зима, остальное - лето.

 В общем, вот так я нашёл Александру Ивановну. Я вернулся в Оренбург, писал ей письма, она мне писала письма. Как-то мы материально с бабулей ей помогали, посылали ей небольшие деньги - там двадцать - двадцать пять рублей нерегулярно - иногда посылочки несколько раз посылали... И в семьдесят четвёртом году мы переехали в Москву. Я пошёл в Министерство обороны, чтобы что-то разыскать про Юру. Принял меня какой-то там полковник, я ему всё это рассказал - я эти письма Александры Ивановны принёс с собой, показал это всё. Я ему сказал: "Вы поймите, это старая женщина, она потеряла мужа перед самой войной - он умер, она потеряла сына, у неё никого нету! И вот она получает пенсию - пятьдесят с чем-то рублей - я был у неё. Вот Вы представьте себе, в каком она живёт положении! И военкомат ничем не помогает, потому что её сын без вести пропал. Я Вас прошу: во-первых, попытайтесь узнаать судьбу Юры. Что значит - без вести пропал? Что в него, бомба или снаряд попал, и его разметало на клочки, на куски, что ничего не осталось, и поэтому он пропал без вести? Что значит - "без вести пропал"? Или что - его похоронили неизвестно, где и кто и как? Что можно узнать? И второе: дайте указания в военкомат, чтобы...". Так вот... и они всё-таки дали в военкомат, в Омский военкомат какое-то указание, потому что в одном из писем она написала, что ей военкомат выделил дрова. А потом я получил письмо от её сестры, что она умерла. Вот такая судьба. От семьи Ануфриевых не осталось никого и ничего. И только память у меня... ну, сестра Александры Ивановны, конечно, уже давно умерла - вот, память у меня, память в школе, в нашей первой школе Тобольской. И всё, и сколько вот таких судеб, сколько таких семей, исчезнувших с лица земли, как будто их и не было!

 Вот, история номер один - Юрочки Ануфриева, прекрасного, великолепного товарища, прекрасного спортсмена, патриота, который на второй день войны добровольно ушёл на войну и сложил там голову. Как? Что? Ничего не известно. Без вести пропал. Страшная формула, страшная... Вот, на сегодня хватит, а то я сейчас расплачусь...