Одна жизнь - 375

 Однажды мы с Юркой Ануфриевым тащили - это зимой было - тащили... я это помню досконально, всё до мелочей. Мы с Юркой Ануфриевым рядом жили, недалеко друг от друга, и мы по очереди воду зимой возили - ему и мне... Значит, были сани, на санях бочка привязана обледеневшая.

 Ну вот, мы, значит, везём воду. Я, по-моему, рассказывал о том, как в Тобольске было организовано обеспечение водой, не буду повторять. Если при проверке окажется, что не рассказывал, то расскажу. Значит, мы тащим бочку с Юркой Ануфриевым - и вдруг идёт Вера эта. Мы остановились, я ей говорю: "Вер, вот мы с Юркой бочку везём домой - пойдём, мама дома, познакомишься с мамой" - "Нет, я не пойду". А Юрка ей говорит: "Чего это ты не пойдёшь?" Потом мне говорит: "Вовка, ты чего? Она что, с мамой твоей не хочет познакомиться?" Я говорю: "Да вот, так..." - "Так на фиг она тогда тебе нужна? Поехали!". Мы с ним поехали, и на этом вся наша дружба кончилась. Она осталась стоять, ну, потом повернулась и ушла - и на этом наша дружба кончилась. То есть уже никаких провожаний не было... а кроме провожаний, ничего не было - ни поцелуев, ни объятий... да я даже под ручку боялся взять: мы шли рядом и о чём-то там разговаривали. Вот, вся дружба на этом кончилась. Вот это была, значит... раз, два, три - третья девочка. Потом, когда я вернулся... ну, потом долго никого не было, никаких девочек. Когда я вернулся с войны, поступил на первый курс института, то так же в институте был вечер, была почта, и так же мне девочка написала письмо. И, значит, мы с ней подружились. Дуся Калганова... Дуся... Евдокия Калганова. Вот это, пожалуй, была первая девочка, в которую я, наверное, действительно влюбился. Мы с ней целовались, дело дошло до целований, но дальше не пошло, только до целований. Она жила тоже очень далеко на горе, я её провожал каждый раз, когда был вечер. В общем, мы с ней тоже довольно долго дружили. Она училась на втором, на выпускном курсе, а я - на первом курсе. И вот она кончила институт учительский, должна была получить распределение куда-то... "Куда-то" - могли и на Север загнать, учить в школу - куда угодно. А я перешёл на второй курс, и, значит, мы... Ну, я рассказывал, что меня мамин брат, Пётр Борисович, который жил в Ворошиловграде, в Луганске, пригласил к себе. И мы с Ванечкой, с моим другом - я, по-моему, о нём много рассказывал - решили туда поехать, к нему. Там институт, общежитие - ну, на первый случай есть где остановиться. А Дуся очень хотела остаться в Тобольске работать. И она собралась ехать в Тюмень, в облроно, у неё сестра-фронтовичка, на фронте старшая сестра, я забыл даже, как её зовут, я её не знал, я только знал, что она на фронте. Вот, у меня есть книги о Тобольске - там её поминают, там и меня поминают, и её поминают... Вот... Ну, папа с мамой у неё были, мы у них там вечеринки устраивали, и весь институт знал, что мы с Дусей дружим. Вот, и действительно тут была... уже чувства были какие-то довольно серьёзные, но - была граница. Вот - целования. Дальше - всё. Я не мог себе позволить ничего дальше. Не знаю, как она, но я не мог. Вот... И она поехала... и мы вместе поехали - Ванечка, я и Дуся - поехали в Тюмень. Она - в облроно, а мы - чтобы сесть на поезд и в Ворошиловград. Ну, я рассказывал, что вместо Ворошиловграда мы оказались в Москве, в лесотехническом институте - это я всё рассказывал... А там я пошёл к Борьке Панюшкину, который, как я уже рассказывал, в то время работал помощником председателя горисполкома Тюменского, то есть - мэра по-нынешнему. И я Борьку пригласил, чтобы он в облоно там замолвил словечко, чтобы Дусю оставили в Тобольске. Ну, он это, конечно, сделал, и Дуся получила там бумажку нужную, и осталась в Тобольске. Её не послали на Север, никуда не послали. Когда мы садились с Ванечкой в поезд, чтобы ехать в Ворошиловград, Дуся нас провожала, мы расцеловались... И мы с ней договорились, что вот пройдёт год, через год я вернусь, если наши чувства сохранятся, мы тогда будем думать о дальнейшем.