Одна жизнь - 344

 И ещё я познакомился и подружился с Валькой Росляковым. С Валькой Росляковым - он жил на улице Симакова, то есть мы жили на углу Симакова и Декабристов, а он жил тоже на Симакова, только нужно было пройти один квартал - на другом углу. Причём он жил в доме, где родился Ершов, автор сказки "Конёк-горбунок". Этот дом был двухэтажный, но у него первый этаж уже ушёл под землю и остался только один этаж над землёй. Вот там коммунальная огромная квартира была, и вот там Валька Росляков жил с отцом, с матерью и, по-моему, с сестрой - сестра у него была, младше его. Отец его работал в гараже кузнецом, и Валька работал слесарем там. Он моего возраста был, но он бросил школу и работал. Познакомились мы с ним очень интересно: на улице встретились. Я не помню, по какому поводу - то ли он мне какую-то гадость сказал, типа того - ты там москвич какой-то засратый или что-то в этом роде - я ему в ухо, он - мне... в общем, мы с ним подрались, по-настоящему подрались, а потом как-то сдружились. Не могу вспомнить, как, но сдружились настолько, что я каждый день был у них. Он у меня реже был... Во-первых, он курил - махорку там - и я мог, приходя к ним - тоже курил. Во-вторых, отец его там рассказывал всякие такие вещи... в общем, мне очень нравилась эта семья...

 А кончилось это плохо. Кончилось это тем, что Вальку... Он залез в карман к кому-то. Я даже не знал, что он воровал - он даже от меня скрывал это. И получил он год. И мы с мамой обнаружили, что у нас исчезли папины часы. У папы были часы карманные, мозеровские. Он когда-то в двадцать восьмом или в двадцать седьмом году ездил в командировку в Берлин и там купил себе мозеровские - это великолепная фирма - швейцарские часы карманные. И когда папу арестовали, они остались. Они у нас висели в шкафчике, где книги лежали, и они исчезли. Валька их украл. И через год, когда он вышел из тюрьмы, и какой-то забитый такой - тогда он пришёл ко мне. И на улице я слышу - кто-то "фьють, фьють, фьють, фьють" - такой свист у нас условный был. Выглянул на улицу - он! Я вышел к нему: "Ну, и чего ты пришёл?" - "Знаешь, Вовка, я вот так и так, меня избили, я там в Доме крестьянина, я голодный, я там помогал запрягать лошадь, лошадь меня...", - в общем, какую-то сказку начал рассказывать... Я ему говорю: "И у тебя хватило наглости ко мне прийти?! Ты же часы украл у меня! Мы же с тобой дружили, мы с тобой ездили!" Значит, вот их гараж организовывал поездки в лес за кедровыми орехами, по ягоды - они брали меня с собой с ночевой, я с ними ездил - вот так мы дружили... И он украл часы. Я ему сказал: "Нет, между нами ничего быть не может. Я не собираюсь подавать на тебя в милицию, но ты - сволочь, а я со сволочами не собираюсь дружить, так что я тебя знать не хочу". И на этом... я его больше не видел... Где он, что он, жив, не жив - да нет, наверное, на войне погиб или в тюрьме опять, пропал в тюрьме - не знаю.

 Седьмой класс - уже было поспокойнее, я уже не был новичком, я уже был свой в доску, я уже даже там участвовал в каком-то драмкружке, вот... Уже директору сделали втык за то его выступление, что мы в Москве вредили, потому что, когда я маме рассказал, она пожаловалась начальнику КГБ, и видимо, директору сделали клизму хорошую, потому что он вообще со мной перестал разговаривать - а мне только этого и нужно было. И вот когда я кончил семь классов, мы с мамой решили попытаться поступить в восьмой класс, вот в эту 1-ю школу. Ну, можно прямо сказать: эта школа была аристократическая. То есть: во-первых, там был лучший набор преподавателей. Правда, такие, как Валентина Модестовна или Алексей Алексеевич - там все такие были, можно сказать, там не было таких проходных. Изумительные совершенно: Марья Андреевна Тверитина, Михаил Панфилович Поспелов, математик. Правда, тоже высказал мне подобную вещь ни за что, ни про что, потом, по-моему, сам мучился... Вот... Наш классный руководитель, Борисова Татьяна Сергеевна, которую я очень обидел - расскажу, как. По-моему, рассказывал, но ещё раз расскажу... Ефимовна... забыл имя, а отчество - Ефимовна, была немка, совсем пожилая женщина. Все они были с дореволюционным, настоящим образованием.

 Марья Андреевна гордилась мною, моим сочинением. Я очень хорошо писал сочинения. Я помню: первый раз - вот когда в восьмом классе я начал там учиться, еще только начали - у нас было сочинение на тему "Песен о Роланде": это участник крестовых походов там, какой-то герой - я уже сейчас не помню - и вот я написал сочинение. Она с этим сочинением и в гороно, и везде носилась, что вот что это прямо чуть ли не будущий гений-писатель - я. Она очень меня любила, она даже выручила однажды нас деньгами просто. Нужно было мне ехать - а денег не было. Она дала взаймы просрочку длинную. И мы с Вовкой в шестьдесят восьмом году разыскали её в Тюмени. Она уже совсем была старушка, жила на пенсии с дочкой, я пришёл к ним домой, мы посидели, повспоминали... Марья Андреевна Тверитина...

 Был великолепный директор, который принял меня в школу, Леонид Васильевич. Он ушёл на войну, вернулся скоро. Ну, как скоро - через год-полтора вернулся без руки - забыл его фамилию...

 Ну, так вот, директор этот Степанов, Мятый Лапоть, решил мне отомстить за всё. У меня хорошие были оценки, достаточные для того, чтобы в 1-ю школу приняли. Там тоже не то, что экзамены, но вот конкурс этих самых свидетельств об окончании семи классов был. Я подходил, но там было одно условие: чтобы по дисциплине было не меньше четвёрки. А Мятый Лапоть: "Тройку - и всё!" Так учёный совет 12-й школы, особенно Алексей Алексеевич и Валентина Модестовна, устроили скандал и не дали ему поставить мне тройку, заставили его поставить мне четвёрку. Заставили, не побоялись заступиться вот за ссыльного. Я думаю, что все они были какими-то потомками ссыльных с царских времён, потому что там могилы ещё декабристов.

 И меня в школу приняли, в 1-ю школу меня приняли. И вот вся та компания, о которой я рассказывал... Да, а вот Вишневские - они уехали из Тобольска, их просто не стало. А вот у меня появилась новая компания. И вот эта новая компания, которая появилась в первой школе - ну, во-первых, уже возраст, восьмой класс, мне уже, значит, было не тринадцать, а пятнадцать лет, это тридцать девятый год - вот это уже было совершенно другое. Во-первых, совершенно другие люди. Это... Вот почему я сказал "аристократическая"? Ну, во-первых, туда всё-таки был какой-то отбор - по успеваемости, по каким-то ещё признакам... Ну, в общем, там были дети более или менее интеллигентных людей, вот я так бы сказал. Вот... Подавляющее большинство - коренные тоболяки. Ну, что значит - коренные: может, в каком-то там пятом колене они были не тоболяками, а петербуржцами ссыльными - кто их знает... Ну, вот там была уже совершенно другая компания, и насчёт 1-й школы я уже в следующий раз расскажу. А пока - хватит...