Одна жизнь - 195

 А вот какая произошла трагедия. Это было летом - не помню уже, какого года, может быть даже пятьдесят третьего. У нас в цехе очень редко, но бывали травмы, но всегда были травмы лёгкие: там порезал палец или придавил палец, отбил палец - ну, в основном, вот такие. Никаких таких серьёзных вот не помню... Вот однажды со склада металла надо было привезти круглую стодвадцатимиллиметровую стальную болванку длиной, наверное, метров восемь - вот такая длинная болванка. Дорога со склада металла шла... значит, нужно было ехать прямо, потом под девяносто градусов повернуть на дорогу, которая ведёт к цеху - и вот так привезти, но можно было привезти по гипотенузе. Скажем так, что если дорога - это два катета, по гипотенузе. Иван Прокофьевич - наш такелажник, настоящий такелажник, он работал на Дальнем Востоке в рыбацкой артели такелажником, то есть он такелаж - работал с канатами и со всеми этими, с перетаскиванием тяжестей - это для нас была находка. Он работал у нас бригадиром такелажников, а такелажных работ много было: много чего надо было грузить, разгружать тяжёлые детали, таскать, возить на санях зимой там - и так далее.

 Они вот такие вещи передвигали как? Набрасывали на такую болванку удавку, цепляли её к трактору и волоком, значит, передняя у неё, вот где удавка наброшена - над землёй, там сантиметров на десять - и волоком по дороге, значит, её тащат, причём в инструкции по технике безопасности написано: не идти по бокам, а идти сзади. Впереди тоже - перед трактором - идёт человек, и если кто-то встречный - он его останавливает и отгоняет в сторону, пока не проедет вот эта вот болванка.

 Я Ивану Прокофьевичу, когда послал его за этой болванкой - я его посылал за болванкой - говорю: "Иван Прокофьевич, только везите обязательно по дороге, не вздумайте везти напрямик через свалку металла. Вы слышите?" - "Да, Владимир Давыдович, конечно, конечно".

 На этой свалке металла много металла лежало, какое-то оборудование старое стояло, и лежал, наверное, двадцатичетырёх-, наверное, или двадцати - ну, стандартный металлический лист, новый лист. Вот там был склад металла, но не было никаких стеллажей - всё это навалом было. Лист железа: ну, он шириной, наверное, два метра, а длиной, наверное, шесть метров - вот такой лист. Когда нам нужно было листовое железо, значит, там сварщик размечал и отрезал нужный кусок от этого куска, и дальше его притаскивали в цех. Вот так постепенно от этого куска, если бы понадобилось, отрезали бы, что нужно.

 А он решил сократить путь на свой страх и риск. И, значит, всё, удавкой взял и поехал напрямую по гипотенузе. Свою бригаду - там у него три человека ещё было или два - он одного впереди поставил, другого - сзади, а сам, в нарушение всякой инструкции, техники безопасности, шёл сбоку. И случись же такая беда: когда трактор доехал до этого листа, потом заехал на этот лист - а лист лежал прямо на земле - ну, вот там колея была дорожная, не мощёная, ничего - это просто было чистое поле - вот он там лежал плоско, ну, там какие-то бугорки были. Он на него наехал, лист прогнулся, и задняя часть у него, лежавшая на земле, поднялась, и он поднялся настолько, что эта болванка упёрлась в него своим коротким от удавки: ну, от удавки до конца болванки было там, ну, не знаю, полметра, четыреста миллиметров - ну, что-то в этом роде - упёрся... А так как трактор тащил, то задний вот там, то ли шести-, то ли восьмиметровый конец поднялся и пошёл в левую сторону, в сторону, где шёл Иван Прокофьевич. Иван Прокофьевич увидал это, бросился бежать, но не тут-то было: слева от него в этот момент оказалось какое-то давно там стоявшее оборудование, и он грудью в него упёрся, эта болванка ударила его под коленями, он упал на колени, а тракторист увидел это, остановился - и эта болванка рухнула ему на голени и обе ноги - открытый перелом обеих ног, голеней.

 Ко мне прибежали, кричат: "Владимир Давыдович, Ивана Прокофьевича убило!" - такелажник прибежал один.

 Я, значит, туда. Он лежит... пока этот бежал сюда и я, уже вызвали из нашего здравпункта врача, докторшу, значит, я сел рядом с ним, голову его положил себе на ноги и говорю: "Иван Прокофьевич, потерпи, сейчас Грызлова прибежит, потерпи, она чего-нибудь обезболивающее тебе сделает".

 Прибежала Грызлова - а она уже вызвала "скорую помощь" оттуда, из здравпункта. Прибежала - тут, конечно, толпа собралась. Я всем ребятам своим сказал: "Сделайте кольцо, не подпускайте близко, а то дышать ему надо, да и нечего тут кино устраивать".

 А там видно: кости торчат, кровь идёт... Прибежала Грызлова, сразу ему обе ноги перетянули, она ему укол какой-то сделала, как-то перебинтовали и, буквально очень быстро подъехала "скорая помощь" и его увезли. Там ему сделали операцию, всё это зачистили... Мы на другой день или через день с Ритой поехали к нему навестить его - хороший мужик, изумительный совершенно мужик был... Ну, он лежал, бледный такой, но уже шок этот прошёл. Ну, что я ему мог сказать: утешал его, свой пример своего ранения приводил, будем считать, что всё обойдётся - но не обошлось: у него началось на одной ноге заражение, ему одну ногу вынуждены были отрезать выше колена, а вторая зажила. Ну, потом он приходил ко мне домой, просто так - мы были в хороших отношениях - уже на костылях, вот, на той ноге, что зажила. Потом сделали ему протез, он получил инвалидность. Ему было... я думаю, что ему было где-то между сорока и пятьюдесятью - он немолодой был человек. На войне он не был. Наверное, где-то под пятьдесят ему было. Мне было тридцать, наверное, уже - может, это был пятьдесят четвёртый год даже был, я точно не помню. Вот, я на всю жизнь это запомнил, эта картина стоит и сейчас перед моими глазами: как лежит Иван Прокофьевич, как у него из-под кожи торчат кости и идёт кровь - ужасное зрелище, конечно. Многих там тошнило. У меня никаких вот этих не было - видно, я на войне насмотрелся такого, что у меня какой-то иммунитет вот к этому выработался, что меня не тошнило, не рвало, то есть я воспринимал это с ужасом, но вот такой реакции у меня не было. У меня была другая совершенно реакция - реакция, что жалко человека, что искалечили человека, и чем это кончится. Надеялся я... мне в голову не приходило, что он без ноги останется. Я надеялся, что заживёт - но вот случилась такая вещь... Прибыло следствие, всё, но надо отдать должное: Иван Прокофьевич сразу там рассказал следователю, что он сам во всём виноват, что "меня начальник цеха..."... "Кто Вас послал?" - "Начальник цеха". Значит, на меня, против меня было... но он молодец, он, как было - так и рассказал. Говорит: "Нет, меня начальник цеха... даже не то, что в инструкции - я знал, что в инструкции записано, я нарушал инструкцию, и начальник цеха меня предупредил, что ни в коем случае не тащить эту болванку по этой дороге". А в инструкции было записано - там было несколько параграфов, в которых было записано для такелажников, как таскать такой груз безопасно, и там всё было подробно описано. Я сам писал эти инструкции. У меня, видно, к вопросам безопасности уже тогда было что-то такое, хотя я вам рассказывал - по-моему, рассказывал, что когда я в институте сдавал общую химтехнологию - ОХТ - то ни в зуб, ни на один вопрос я не мог ответить - ну, не нравилась она мне, ну, не знал ни фига, не готовился! Ну, и мне Ермилов, преподаватель, поставил тройку. Мне было так стыдно, что он поставил тройку - двойку надо было поставить, заставить прийти, а он поставил тройку - пожалел. Ну, вообще я говорил, что к нам относились особо, а там начал действовать порядок, что кто получил двойку - лишался стипендии. В общем, он мне тройку поставил, мне было стыдно - я, по-моему, это рассказывал. И я сперва вынашивал идею изучить эту чёртову ОХТ и на будущий год прийти к нему и сдать, но потом у меня эта мысль выскочила из головы, вместо неё пришла другая: он же нам преподавал технику безопасности. Вот тут у меня пришла другая мысль: вот я ему сдам на пять технику безопасности - и сдал технику безопасности на пять. Ну, и к тому времени уже у меня к этому появился интерес, так что потом, когда я работал начальником отдела главка в министерстве отдела техники безопасности и охраны труда - вот, очевидно, это была моя стезя, очевидно - у меня всегда было отношение... ну, для меня всегда человек был превыше всякого плана, всего на свете - был превыше человек - всегда, всю жизнь. И, конечно, мне было страшно за него: у него семья там, дети и всё. Ну, пенсию ему назначили, завод ему доплачивал до его средней зарплаты - всё по закону сделали, в смысле материального он продолжал получать то же самое: ну, никаких, скажем, затрат на лекарства после того, как его выписали, протез ему тоже сделали за счёт завода - там, в Оренбурге, был протезный завод - но он, по-моему, не пользовался, насколько помню, он ходил на костылях, хотя протез у него был. Он приходил в цех потом - он остался... его это дело не убило. Он остался таким жизнерадостным человеком. Ну, я понимаю - это же был... ну, сколько после войны прошло - чего-то семь-восемь-девять лет, ещё хромых, безногих, безруких везде по улицам встречалось огромное количество. С войны же сколько пришло безруких, безногих! На заводе у нас: вот, я был хромой, почти безногий, другие были такие же. Кто-то без руки был, вот Юра Кругов - тот без руки был, поэтому как-то вот он не чувствовал себя каким-то изгоем, нет - вокруг было очень много таких. Это, конечно, психологически помогало. Вот, два эпизода таких.