Одна жизнь - 188

 Итак, прошёл сорок восьмой год. В сорок девятом году - я уже рассказывал - на практику на шинный завод московский, и вот в начале января пятидесятого года... Я получал письма от родителей до востребования на почтовое отделение, которое находилось напротив этого шинного завода. И мы с Витькой Потёмкиным - я рассказывал про это всё, когда рассказывал про учёбу - выходя из завода, заходили на это почтовое отделение, и я там до востребования получал письма **.

 И вот в первой же декаде января я там получил письмо, которое открыл, начал читать - и пришёл в ужас. Мама писала, что 31 декабря папу снова арестовали. И она описывала, потом мне рассказывала, как это было. Она, значит, была... папа был на работе, это было днём в отличие от того, что раньше творилось, это только ночью арестовывали - а это было днём, 31 декабря. Мама на керосинке в кастрюле-"чудо" - была такая кастрюля, которая называлась "чудо" - делала пирог, новогодний пирог, чтобы ответить новый ... какой? Пятидесятый год. С сорок девятого на пятидесятый. И в окно увидела, как идёт папа и за ним - два в форме, мгбшной форме. Всё стало ясно - папу арестовали прямо на работе, пришли делать обыск... ну, чего там было обыскивать, в этой комнате ничего у них не было. Ну, записная была книжка папина, где были адреса, с кем он поддерживал связь. Эту книжку забрали с собой, конечно, ещё что-то там взяли... Потом всё это маме вернули... И, значит, следователь, который вёл дело, он... мама ходила там передачи передавать, значит, он... ну, как-то то ли *... то ли как-то намекал, показывал, что вроде ничего не будет. И вдруг в какой-то момент отец - всё, прямо мама пришла, а ей говорят: "Его здесь нету". И с ним была потеряна всякая связь, куда он делся, жив, не жив - ничего не было известно.

 Так продолжалось, наверное, год, если не больше, я точно не помню. Потом выяснилось, что его перевели в Петропавловск казахстанский, в петропавловскую тюрьму, где он и сидел, просто сидел, ждал решения по тому следствию, которое вели. А решение принималось в Москве, то есть материалы следствия направлялись в Москву, а там ОСО - особое совещание под председательством Берии выносило приговор. И вот заочно вынесли приговор - десять лет Особлага. Особлаг - это концлагерь с тюремным режимом, где нет ни фамилии, ни имени, ни отчества, а есть номер на лбу - на шапке - на спине и на колене. Вот, и папа был отправлен в Спасск Карагандинской области, там же в Казахстане, где и был этот особый лагерь. Вот оттуда он в пятьдесят шестом году и был освобождён и реабилитирован. Всё равно там просидел пять лет после... почти... ну, больше пяти - около шести лет. Вот... Там он подружился... сидел в одном бараке с Яковом Абрамовичем... Господи... как же его фамилия? Забыл... Ну, вспомню - назову. С Яковом Абрамовичем они очень подружились, он тоже москвич, Яков Абрамович, подружились, и, значит, у отца было *... Иоффе! Яков Абрамович Иоффе.

 Чем ещё этот Особлаг был замечателен? Тем, что человек, который в нём был, то есть зек, имел право, мог... было разрешено один раз в год написать письмо своим родным. Одно письмо в год. К нему можно было писать сколько угодно, посылки, деньги можно было посылать, всё это, надо сказать, доходило. А он - одно письмо в год. И вот несколько лет мы, значит, получив от него письмо, потом год ждали в полном неведении - жив, не жив, что, как? - ничего не знали. Если первые десять лет переписка была без ограничений, то тут уже - Особлаг.

 Потом, в девяносто третьем году, читая дело отца, я обнаружил такую вещь, что в Кокчетаве ему предъявили антисоветскую агитацию, то есть ту же 58-10-ю статью, и это обвинение в антисоветской агитации было направлено на утверждение в столицу Казахстана, в Алма-Ату - там такой порядок был - откуда оно вернулось обратно с резолюцией начальника МГБ, этой "мегебы" уже всего Казахстана, что этого мало, надо добавить ещё несколько статей. Я сейчас точно не помню, каких статей, у меня в тетрадке всё выписано из этого дела, это я знаю, тетрадка есть, она сохраняется - надеюсь, что она сохранится - прибавить ему там то ли подготовку вооружённого восстания, там шестой пункт, ещё какой-то, ** пятьдесят шесть - в общем, что надо накрутить побольше. Ну, это было выполнено, за что он и получил, значит, вот десять лет... опять десять лет, но уже Особлага. Ну, то есть получается, что пока он сидел первые десять лет, он там готовил восстание, в том лагере. Ну, конечно, всё это анекдотично сегодня выглядит, но это было так, вот в таком... мы жили в такой вот обстановке, вот вся страна жила в страхе, вот в такой обстановке. Мне, как говорили, половина сидит за колючей проволокой, а другая половина охраняет ту половину. Так вот, наверное, те, кого сегодня вспоминают с ностальгией о Сталине, это, наверное, та половина, которая охраняла, и их потомки, а вот та половина, которая ненавидит Сталина и считает, что это был палач и изувер, она вот была по ту сторону колючей проволоки, то есть в лагерях. Вот...