Одна жизнь - 168

 В бараке висел телефон-автомат. Цецилия Иосифовна пошла, позвонила папе. А папа был расконвоирован. То есть он имел право в зону ходить с места работы без конвоя, и из зоны на работу - без конвоя. Но больше - никуда, это пресекалось, могли пропуск отобрать в любой момент. Она позвонила папе и он тут же прибежал. Вот утром, у них в этой комнате произошла моя встреча с папой. Значит, мы не виделись... Последний раз мы с ним виделись мельком, когда его под конвоем провели в комнату, где был суд над ним и потом вывели обратно. А мы сидели в коридоре, принесли ему передачу. Нам не дали даже поговорить, но разрешили передать передачу. Мы передачу передали через конвоиров, которые проверили всё, что там было - ну, мы основном еду ему передали. Это продолжалось два дня, потому что суд за один день не кончился, там потребовались какие-то дополнительные документы, потому что на суде отец опроверг там какие-то показания. Ну там его обвиняли, что он там, скажем, в декабре сорок седьмого (??? - ММ) года разговаривал, там, на мясокомбинате, где он работал - это я рассказывал уже - где он работал в декабре сорок седьмого года работал в плановом отделе экономистом. Он там разговаривал с неким... там фамилия такая-то и, значит, критиковали, что-то говорили о процессах - а на суде выяснилось, что этот человек приехал в Тобольск только в январе сорок восьмого года. То есть полная нестыковка. Поэтому суд перенесли на другой день, отложили и запросили на мясокомбинате официальную справку, когда приехал Кузнецов, по-моему, этого человека была фамилия. Я его знать не знаю, никогда не видел, просто запомнил фамилию - это из рассказов отца. Но тем не менее ничего не изменилось, всё равно десять лет тюрьмы дали. На первый раз, а потом это заменили на десять лет лагерей. Ну, это я уже рассказывал. Вот, сейчас уже сорок шестой год идёт, то был тридцать седьмой, тридцать восьмой, а сейчас уже сорок шестой.

 <Судя по всему, Владимир Давыдович ошибся на десятилетие, подразумевая "тридцать", а не "сорок", этот нюанс необходимо учесть. ММ>

 Вот... так на чём я остановился? Почему я вдруг вспомнил про это, батюшки? Почему я вдруг вспомнил про это? Вот, ёлки-палки, память. Ну ладно, Бог с ним. Значит, прибежал отец, ну, мы с ним расцеловались, туда-сюда, всё... И он мне говорит: "Я договорился с одним человеком, который тоже уже свой срок отбыл, его освободили". Инженер был - вот его я совершенно не помню: ни фамилии, ничего, хотя я у него несколько дней жил. А это был уже вечер... "Я тебя сейчас провожу туда, он... у него домик свой". Он освободился, построил или купил домик. Значит, там была схема какая: они же там работали, какая-то зарплата им шла, эту зарплату им не выдавали, она накапливалась, а при освобождении, значит, выдавали, и он то ли построил себе домик, то ли купил - я этого не помню. Но он жил один и продолжал работать так же без права выезда оттуда, продолжал работать там, на заводе, в общем, в этой системе желдорстроя. Это в Княжпогосте было управление Севжелдорстроя, Северного железнодорожного строительства - это управление строило дорогу на Воркуту. А на Воркуте, как известно, уголь был, и во время войны, когда Донбасс был под немцами, угля не хватало, поэтому туда усиленно строили дорогу, чтобы можно было возить оттуда уголь. Вот, отец работал - был сперва на общих работах, а потом его перевели, значит, там нормировщиком, ещё что-то... В конце концов, когда я туда приехал, он работал, это был февраль сорок шестого года, а арестовали его в апреле тридцать восьмого, то есть ему оставалось ещё сидеть, в общем, два года с лишним по приговору десятилетнему.

 И, значит, он меня туда отвёл, а тот жил один, там у него было место свободное, и я там обосновался. Морозы там были очень сильные. На другой день... Да, отцу разрешили... там начальник всего этого лагеря был полковник Ключкин, который не пользовался уважением, но вот к таким людям, как отец, относился в общем-то более менее, ну насколько это можно было в той обстановке, лояльно. Ну, короче говоря, он разрешил отцу, чтобы свидание моё с ним проходило на его месте работы, то есть в этом управлении, где отец работал заместителем начальника, или начальником контрольно-плановой части. Значит, была довольно большая комната, там сидело несколько человек, в том числе и отец, и я утром туда приходил и целый день там находился, мы шли обедать в столовую... Да, мне, значит, отметили командировку, что я прибыл в командировку. Мне дали пропуск в столовую, а дальше мне принесли какой-то такой меховой старый полушубок - не полушубок, куртку какую-то, очень не симпатичную, мне принесли ватную фуфайку новую - самое смешное, что у неё на подкладке был штамп ГУЛАГовский. Потом мне принесли костюм, сшитый из шинельного сукна, галифе и такую, как это называется, Господи... Ну, вот как-то... "Сталинка" она называлась. Сталин вот ходил в таком кителе. Китель - но с отложным воротничком. Китель не со стоячим воротничком, а с отложным. Вот такой китель, очень тёплое всё это. Принесли мне сапоги - а я в валенках в этих, английских валенках, если можно так сказать. В общем, короче, меня одели. Я ходил обедать туда. Так что, в общем, всё, встретили меня очень хорошо. Потом меня отметили, отъезд оттуда, когда надо было. Я пробыл там, наверное, дня три-четыре, может, даже пять - не помню. И я целый день сидел у отца - и началось. Значит, все, кто мог, кто работал в этом управлении - и подконвойные, и расконвоированные - приходили со мной знакомиться, и все что-нибудь приносили. Кто-то принёс кусок хлеба, кто-то принёс банку консервов, кто-то принёс бутерброд, кто-то принёс варёную картошку. Отец говорил: "Да что вы, не надо ничего" - "Нет, нет, нет, Давид Владимирович, нет! Как это так - к вам сын приехал, это для нас для всех такая радость, мы своих детей не видели Бог знает сколько, мы душу отводим, глядя на вашего сына". То есть это до слёз было, ребята, просто до слёз. Вот такая солидарность, такое взаимопонимание и поддержка.

 И вот я там, значит, несколько дней был. В один далеко не прекрасный вечер в двери, когда я уже ушёл оттуда, туда, где я остановился, к этому инженеру, в двери постучали и пришёл папа с Оксаной Мартьяновной. Оксана Мартьяновна - это тоже была заключённая, она там, в лагере, была под конвоем, история у неё вообще совершенно потрясающая, я её расскажу. Значит, вот они пришли, она пришла со мной познакомиться, с сыном Давида Владимировича. Ну вот, мы познакомились, вчетвером, значит, сидим разговариваем. Вдруг стук в дверь, приходят два вохровца и арестовывают папу и Оксану Мартьяновну за нарушение режима - они не имели права из зоны выходить не на работу. Их арестовали, увели, ну, на другой день отобрали пропуска. Ну, на другой день отцу сказали - там-то всё известно - что донёс кто-то и сказали, кто донёс, кто стукнул - по-моему, эти самые вохровцы ему сказали, что... Он спросил: "Откуда вы узнали?" - "Да стук был". То есть кто-то, "доброжелатель" какой-то, настучал. Ну, в общем, короче говоря, ему пропуск вернули. Оксане Мартьяновне не знаю, вернули ли пропуск. Не знаю, я её больше тогда не видел. Пропуск вернули, но было переживание, конечно, всё такое...