Одна жизнь - 132

 Это был сорок четвёртый год, май. Ну, вот, и посадили меня в поезд, снабдили жратвой, уже никаких у меня талонов не оставалось, поэтому мне там надавали - с собой денег дали и дали мне самое дорогое на дорогу на всякий случай - бутылку спирта чистого. Такая плоская бутылка, тогда таких у нас ещё не было, вот у них у кого-то было - и вот бутылку чистого спирта, по-моему, поллитровую... Я её привёз домой, привёз в Тобольск, не тронул...

 Ну, посадили меня в поезд, проводили - и я поехал к маме... Я уже не помню, сколько в пути был этот поезд: у меня была полочка. Был май, тепло было уже... Трое суток, по-моему, тогда поезд шёл до Тюмени. В поезде я познакомился с пареньком, тоже солдатиком, который возвращался домой в Тюмень, тоже из госпиталя, раненый. И когда он узнал, что я еду в Тобольск и что ещё не знаю, как туда добираться, туда-сюда, он говорит: "Знаешь, что? Поезд наш прибывает вечером, пойдём ко мне, переночуешь у меня дома. А у него тоже его родители, мать его уже знала, что он едет, но точно тоже не знала, когда.

 В общем, мы приехали в Тюмень, пришли к нему домой - ну, встреча была там, слёзы и радость, и стол накрыли, откуда что взялось... ну, жутко люди жили. И бутылку откуда-то таскали, и всё. У меня было огромное желание достать этот спирт и хоть по рюмочке налить, но я всё-таки удержался, потому что мне сказали: лучше всего довези до дома, чтобы с мамой и с друзьями отметить, да и вообще спирт тогда был "международной валютой"...

 Ну, в общем, я у них переночевал, с ним вместе на одной кровати, и утром я пошёл на пристань, чтобы узнать, когда пароход - что, как, чего? Пришёл на пристань, а там большой зал, и сплошь стоят кровати, и сплошь забито такими же как я, которые возвращаются с фронта домой - в Тобольск и дальше, на север. Ну, там быстро обнаружился парень из Тобольска, Вовка Кориков, мой ровесник, у него ранение в руку было, рука у него, вот как у меня нога не разгибается - так у него рука в локте не сгибалась, у него резекция локтевого сустава была. Ну, мы с ним тут же познакомились, узнали, что там на другой день должен быть пароход. Я вернулся к этому парню, у которого ночевал, попрощался с ним, поблагодарил, забрал свой вещмешок и вернулся на пристань, и уже ночевал на пристани.

 Ну, значит, мы решили водки достать. Пятьсот рублей бутылка стоила, там носили это из-под полы. В общем, я решил раскошелиться - пятьсот рублей, мы с этим Вовкой Кориковым напополам купили бутылку водки, принесли в это "общежитие", чтобы, так сказать... ну, кто-то ещё принёс из ребят - ну и в общем, распили мы эту бутылку, закусили, чем было...

 Ну, а на другой день погрузились на пароход. Нам с Вовкой досталась каюта двухместная. То есть купили мы билеты в двухместную... нет, по-моему, по проездным документам нам дали билеты в двухместную каюту второго класса, очень хорошо - там даже постель была. И где-то часа в четыре утра пароход пришёл в Тобольск. Уже рассвело. Мы с ним сошли с парохода, и я пошёл в институт -на двух костылях, вещи уже у меня оттуда, какие-то вещи приобрёл в Москве, там мне что-то подарили: какие-то брюки там, и рубашка - всё это в рюкзаке было, у меня больше ничего не было - рюкзак за плечами и два костыля.

 Подошёл я к институту... По дороге почти никого не встретил: четыре часа. Ну, между четырьмя и пятью. Нет, точнее не почти, а вообще никого не встретил. Ну, какие-то люди шли, но - не знаю. В общем, дошкандыбал я до института, а не знаю, в каком доме-то общежитие было - там несколько домиков, а мама мне писала, что в общежитии студенческом ей выделили комнатку отдельную. В каком - я не знал.

 Я зашёл на территорию института. Смотрю - женщина-дворник подметает, это уже, наверное, был шестой час. Я к ней подошёл - "здрасьте-здрасьте". Она так на меня смотрит, видит, что вернулся на костылях с фронта солдат, а чей, что - она уже рада за кого-то, потому что чей-то сын вернулся. "А ты чей?" Я говорю: "Да вот, мама моя здесь живёт, писала в письме" - "А фамилия как?". Я говорю: "Фелинзат" - "Да нет, тут таких нету... А как зовут-то маму?" - "Ревекка Борисовна" - "Ой, Борисовна, Господи, Борисовны сынок вернулся! Ах, Борисовна" Никто не знал, что она Фелинзат, кроме официальных людей, все её звали Борисовна.

 И вот она довела меня до этого домика, говорит: вот, по лестнице поднимешься, и первая дверь налево - мама твоя. И стоит внизу, смотрит... А я когда подходил к институту - я уже рассказывал, что в Тобольске тротуары деревянные были. Я один костыль спрятал под тротуар, чтобы прийти домой на одном всё-таки костыле, а не на двух. А мама спала, конечно. Я стучу в дверь, а мама спрашивает: "Кто там?" Я: "Мам, это я!" А, нет, нет, не так... Я стучу в дверь, мама, не спрашивая, кто там, открывает дверь. Видит меня, бросается ко мне и говорит: "Ой, Мося!" Потом рассмеялась и расплакалас, посмотрела - какой Мося... "Волик, это ты?" А Мося - это брат мамин младший. Почему она сказала "Мося" - потом никак не могла понять. Ну, Моисей его настоящее имя.

 Вот так мы встретились с мамой. Ну, и понимаете, какая была радость? Вот так мы встретились с мамой.

 А утром, в восемь часов я пошёл в баню - там, недалеко от института до рынка и электростанции баня, которая при электростанции, недалеко, ну, не больше километра. В общем, я пошёл в баню, помылся, вернулся обратно. Вроде я никого не встретил. Ну, мама ушла на работу, мы позавтракали, что там у ней было, ну, я с собой кое-что привёз. Значит, мама ушла на работу, а я думаю - пойду, по Тобольску похожу, пойду к матерям моих друзей... Не успел я уйти, как стук в дверь. Открываю дверь - Борька Панюшкин!

 Вот на этом я остановлюсь, буду продолжать завтра или на днях, но скажу одно: вот практически меня никто и не видел, а уже утром, где-то в одиннадцать часов весь Тобольск знал, что вернулся Вовка Шварц. Ну, не весь Тобольск в полном этом смысле, а огромное количество людей уже знали, что Вовка Шварц вернулся. Этот день только и успевали: стук в дверь - кто-то приходил, стук в дверь - кто-то приходил, в основном девчонки. А ребята все на войне были. Вот, Борька здесь был... Ну, буду рассказывать в следующий раз, а пока - хватит на сегодня.