Одна жизнь - 80

  Вот так проходили дни... Иногда назначали нашу батарею дежурить по полку. Что это значило? Кого-то назначали караулить склады какие-то, то есть на караул, кого-то там куда-то ещё. А кого-то - на кухню, помогать поварам. Чистить картошку там, подносить воду. Ну, в общем, на такие чёрные работы. Обычно это кончалось тем, что после этого дежурства наутро...

  А представьте себе: на улице сорок градусов мороза. Уборная типа "сортир", то есть сарай, деревянный сарай, штук на 10 дыр, где все сразу могут там присесть, выгребная яма, находился от нашего расположения, этой казармы шагах, наверное в ста - вот так примерно, как от нашего подъезда до входа в метро "Маяковская". Примерно, может чуть поближе. И вот обычно утром, когда мы вставали, то вокруг казармы были сплошные желтые дыры, потому что, кому нужно было выйти помочиться ночью, никто, конечно, до туалета не бежал. Во-первых, выскакивали оттуда - только на босу ногу ботинки, внакидку бушлат - и всё, хотя там на улице тридцать - сорок градусов, Сибирь. И мочились прямо: выскочили из этого и тут же обежали десять шагов - и тут же помочились. Так вот, после дежурства на кухне вся эта наша казарма была обложена кучками, потому что тот, кто попадал на кухню, там обжирался, у него обязательно - у большинства - было расстройство желудка. После, в общем-то, полуголодной жизни обжирались там, особенно заправками. Там великолепные заправки для борщей, всякие специи - и перец, и лавровый лист, и всё такое жидкое, потом это бухали в котёл, ну, это - вкусная штука. Кроме того, и мяса там отрезали сами себе и жарили. В общем, обжирались, и, конечно, дристун пробирал большинство. А что, бежать до этой самой? Не добежишь просто-напросто до туалета этого, до сортира. Вот значит, сразу было видно утром, когда все расходились по полигонам, то, проходя мимо каких-то там казарм, вот таких же, как наши, бывших овощехранилищ, можно было понять: ага вот эти ребята вчера были в кухне, сразу видно... Ну, к вечеру все это, конечно, убиралось...

  Иногда у нас были выходные дни. Очень редко, но были. Эти выходные дни посвящались в первую очередь следующему: мы выносили из казармы свои матрасы, свои подушки, всё вот это... Блохи, которые во всех швах, как бусы, одна в другой, сидели кругом, которые просыпались только вечером, когда ты ложился, и набрасывались на тебя. И вот начинаешь по этому матрасу бить палкой - и прямо вокруг матраса чёрные полосы от блох, они на морозе моментально скручиваются и замерзают, никуда они прыгать уже не могут. И ты заносишь, вытряхнув как следует, стряхнув все это дело, этих блох, заносишь обратно туда то же самое, одежду. Несколько дней ты спишь спокойно, тебя блохи или вообще не трогают, или одна какая-то... Но проходит какое-то время, и они размножаются, сволочи, быстро - и опять... Вот это - первое занятие в выходной день. Ну, второе занятие - это просто безделье. Там нечем было заняться... У нас были шахматы, шашки, в домино можно было поиграть... Какие-то журналы - старые, как правило. Газеты... Письмо можно было тоже написать. Можно было поиграть в "балду", или кроссворды поразгадывать, если в газетах попадались. В общем, это был праздник, в выходной день был праздник.

  Однажды нам объявили, что пойманы два дезертира. Уже не помню, из какого там подразделения, и что на днях их приговорили к расстрелу, и на днях приговор будет приведет в исполнение, и мы все должны в этом участвовать. То есть нас всех поведут туда, и на наших глазах расстреляют дезертиров. Я это запомнил очень подробно. В последний час буквально, перед расстрелом, нам объявили, что наша батарея не идёт. Почему отменили, чтобы все туда шли, я не знаю, но мы не ходили. И вот спустя десятки лет, несколько лет тому назад я об этом расстреле прочитал у Виктора Петровича Астафьева в его "Проклятых и убитых". Этот был расстрел ребятишек из того подразделения, где был Виктор Петрович. Это два парня, братья-близнецы, которые были призваны из деревни, которая находилась то ли в тридцати, то ли в сорока километрах от Бердска. Решили сбегать домой. Они побежали домой, и при первом же построении обнаружили что их нет. Объявили их дезертирами - а они на третий день вернулись. Принесли с собой жратву: картошку и прочее, начали всех угощать, своих товарищей, кушать. Их тут же арестовали, трибунал - и обоих приговорили к расстрелу за дезертирство и расстреляли - на глазах у того подразделения, в котором был Виктор Петрович. Вот, он это описывает. Я ему об этом написал, что я помню это, и он там пишет, что в последний момент отменили сбор всего полка, а только их подразделение, откуда эти ребятки были. Это вот мальчишки 1924 года, близнецы. Я, когда читал этот момент расстрела, мне хотелось вскочить и придушить этого майора кагэбэшника, который командовал. Он так описал этот расстрел - это вообще. Ребята, я вот сейчас говорю, а у меня уже комок в горле: это - преступление советской власти! Преступление, которое невозможно простить никому ни за что! За что мальчишек расстреляли? Они же вернулись через три дня! Они же по глупости! Какие они дезертиры? Они же вернулись, чтобы идти воевать, защищать Родину - а их расстреляли! Для устрашения остальных! И сколько таких расстрелянных было во время войны? Сотни тысяч. Сотни тысяч! Есть официальная статистика, когда заградотряды и прочие по приговорам расстреляли триста с чем-то тысяч человек, если не больше. Тех, кто воевал, кто мог принести какую-то пользу! Конечно, были среди них и мерзавцы, были, но в большинстве это были честные ребята. Может, струсили, я имею в виду там, на фронте, не эти вот двое, а там на фронте. Струсили - ну и что? Страх смерти - это великая штука, нужно иметь очень сильную волю, чтобы перебороть такой страх!

  Вот, и так вот продолжалась наша жизнь в запасном полку.