Впрочем, творческая жизнь Раисы Максимилиановны Немчинской была достаточно контрастна. Случилось так, что над ней, перешагнувшей за шестой десяток, проработавшей в воздухе больше сорока лет, вновь нависла угроза лонжи. В техпаспорт ее номера было внесено распоряжение об обязательном применении страховочных средств во всех трюках. Даже в таких, которые немыслимо исполнять на привязи. Эта забота о ее безопасности гимнастке казалась оскорбительной. В ней артистка видела замаскированное желание вынудить ее прекратить работу. Сгоряча так и решила поступить. Для нее менее страшно было лишиться цирка, чем надеть лонжу.
Но довольно быстро она сообразила, что бросить на стол начальства заявление об уходе значит уступить невысказанному стремлению убрать ее с манежа. Такой поддержки своим недоброжелателям она предоставить не могла и не желала. Она осталась в цирке, сдалась, надела лонжу.
Сдалась, однако, чтобы победить. Перестраивая композицию трюков, вводя новые элементы, переосмысливая каждое движение, Немчинская добилась невозможного: лонжа стала незаметна. Обидно, но на это уходили годы напряженного труда. Она могла бы многое еще сделать для цирка, для развития воздушной гимнастики, а тратила силы на споры с чиновниками.
«22/IV — 74 г.
…Сегодня первый раз шла на работу, когда стемнело, и увидела, что над цирком светится надпись „ЦИРК — КОСМОС — ЦИРК“. Что ж, наверное, это знамение времени, а ведь когда-то над манежем красовался скромненький, но со смыслом лозунг „ЦИРК МАССАМ“.
Ты, должно быть, помнишь, я рассказывала тебе об Анне Манион, которая привыкла слышать „Цирк Драпкина“, „Цирк Ефимова“, „Цирк Сура“, поэтому, прочитав плакат, все спрашивала братьев, где же этот Масса м?..
Меня, конечно, эта надпись „Цирк — Космос“ удивила, так как, к сожалению, из цирка вытравляется все то, что ассоциируется с дерзкой попыткой достичь невозможного… Может быть, я и не права, может быть, мне пришло это в голову потому, что именно в Донецке меня заставили цеплять эту противную лонжу и пришлось упрощать работу на трапеции. Потому и настроение гадкое.
Шла сегодня в цирк в красном пальто и красной шапочке, и, конечно, как всегда, окликнули жаждущие приключений юноши: „Девушка, подарите кепочку!“ Я вся сжалась от этой бесконечной „девушки“. Но тут же подумала, а что было бы со мной, если бы сказали „старушка“. Пришла в цирк, а мне рассказывает мой ассистент, что инженер по технике безопасности и инспектор манежа опять затеяли разговор о лонже. Я ведь влазку и вис на подколенке делаю, естественно, без лонжи, а в техпаспорте — кругом-бегом лонжа. Основная мотивировка лонжи та, что мне 62 года. Нет, они даже говорили — 63! Хватит, мол, давно пора бросать, чего болтается в воздухе!..
Вот так. Зрители совсем другого мнения. Но ведь никто из них не встанет на мою защиту. А сегодня 23 года, как я без мужа, и все борюсь за право работать, все одна и одна. К чему-то стремилась, чего-то достигла, все о высоких материях рассуждала, о примере для других, о великом служении искусству, о мастерстве, об отточенности каждого движения, а когда чего-то достигла, то оказалось все — миф. Никому ничего этого не нужно. Я уже совсем лишняя.
Пишу об этом потому, что, прожив, как принято говорить, большую жизнь в искусстве, я не чувствую полноты радости от достигнутого, от завоеванного места в жизни и в цирке. Конечно, бывали моменты, когда я бывала довольна собой. Довольна тем, что удалось овладеть каким-нибудь трюком, временами мне даже нравилась вся композиция номера. Но все эти ощущения быстро проходили. Пусть я всегда была в красной строке, но что-то все время мне мешало, а разве сегодня не то же самое?
Хотя я упорно оттачиваю каждое движение, все равно я не испытываю полноты творческой радости от работы. Чего-то мне не хватает и угнетает чувство неудовлетворенности. В песне у Покрасса поется:
— И вся-то наша жизнь есть борьба!
Еще эта песня не была написана, а я с чем-то и с кем-то боролась. И так всю жизнь — все борюсь и борюсь, а когда же победа?..»
Свободное копирование
