ЕЩЕ НЕМНОГО ОБ УЧЕНЫХ И ВЛАСТИ
Есть немало профессий, которые можно рассматривать с точки зрения отношения с властью. Жизнь в Союзе была насыщена событиями, дающими достаточно оснований для рассказов на тему, например, “физики и власть” или “писатели и власть”. Я мог бы рассказать, как в начале семидесятых во время дежурства в Ленинградской областной больнице работавший в бригаде доктор дал почитать мне напечатанные на машинке стихи. Было понятно, что написаны они мастером. Владелец рукописи спросил: “Хочешь познакомиться с автором? Пошли!” Мы спустились в подвал, где располагался морг. Коллега позвал обслуживавшего морг санитара и представил меня. Санитар протянул мне руку и сказал: “Иосиф Бродский...”
Однако, особенно близко мне все, что связано с учеными-медиками. Я уже рассказывал об академике Бехтереве, профессорах Пуссепе, Рапопорте, Топчане, Кьянском, Фохте. Мне известны еще несколько ситуаций, позволяющих расширить тему “ученые и власть”.
Сагу о выдающемся русском хирурге Сергее Сергеевиче Юдине я услышал из уст профессора Федора Исааковича Машанского, моего первого шефа в институте имени В.М. Бехтерева. Его собственная судьба тоже заслуживает рассказа.
До войны Федор Исаакович был директором Ленинградского института ортопедии и травматологии имени Вредена. О нем отзывались как о великолепном организаторе и человеке слова. Он подтвердил эту свою репутацию, когда был назначен заведующим Горздравотделом в блокадном Ленинграде. Благодаря его усилиям город избежал эпидемий весной 1942 года, когда растаявший снег обнажил множество незахороненных трупов. В конце сороковых он оказался причастным к известному “ленинградскому делу”. Он избежал участи бывшего председателя Ленгорисполкома Попкова и группы его сотрудников, которые были расстреляны. Федор Исаакович оказался “счастливчиком” - его выслали в Новосибирск, где он провел несколько лет. Там он и встретился со своим давним московским знакомым профессором Сергеем Сергеевичем Юдиным.
Сергей Сергеевич был истинным гением рукодействия. Его называли “Паганини хирургии”. Художник М. Нестеров написал его знаменитый портрет, где особое внимание привлекают руки хирурга, его необычайно длинные и гибкие пальцы. О виртуозности техники Сергея Сергеевича можно прочесть в книге его сотрудника Симоняна “Сергей Сергеевич Юдин”. В ней есть такой эпизод. К отправлению из Москвы в Ленинград готовился экспресс “Красная Стрела”. Кто-то из провожающих сказал: “Сергей Сергеевич, пройдите в вагон - осталось всего четыре минуты”. Профессор ответил: “За четыре минуты можно удалить аппендикс”. И это были не просто слова: он действительно делал аппендэктомию за четыре минуты, резекцию желудка - за двадцать минут, столько же у него уходило на удаление щитовидной железы, за пятнадцать минут избавлял больного от желчного пузыря...Юдин удивительно тонко чувствовал ткани и разрез делал не послойно, как это принято, а одним движением достигал нужного уровня. Одного “аккорда” , когда каждый палец руки, введенной в брюшную полость, одновременно и самостоятельно ощупывал отведенную ему зону исследуемых органов, было достаточно для уточнения диагноза и плана операции.
В момент встречи Федора Исааковича с Юдиным, Сергей Сергеевич работал участковым врачом , единственным в маленькой деревенской больнице под Новосибирском, не имея возможности оперировать. Машанский рассказывал мне, что в это время заболела жена секретаря Новосибирского обкома партии. Диагностировали рак желудка и местные светила считали ее обреченной. Кто-то подал супругу идею - попробовать обратиться к Юдину. Сергей Сергеевич успешно прооперировал больную, и высокая награда не замедлила последовать. Ему было разрешено оперировать раз в неделю в одной из клиник мединститута при условии, что ассистировать будут только студенты. Федор Исаакович неоднократно присутствовал на этих операциях. Изголодавшись по хирургии, Юдин обычно назначал в этот единственный день пять операций. Примерное “меню” было таким: резекция желудка, две холецистэктомии (удаление желчного пузыря), резекция щитовидной железы, грыжа. К трем часам операционный день обычно заканчивался. Думаю, не нужно быть специалистом, чтобы оценить нагрузку и уровень профессионализма Мастера.
Вскоре после смерти Сталина, Юдина реабилитировали, в отличие от многих - не посмертно. Он вернулся в Москву, был восстановлен во всех своих высоких званиях и на работе. Умер Сергей Сергеевич всего год спустя, в почете и уважении... ”Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели...”, - с сарказмом писал Александр Галич на смерть Пастернака. Эти слова можно отнести и к С.С. Юдину.
Остается рассказать, за что попал в опалу великий медик, почему удостоился звания “безродного космополита”, несмотря на благоприятную генетику.
На свое несчастье, до поры до времени Сергей Сергеевич был “выездным”. После одной из поездок в США он позволил себе в публичной лекции восторженно отозваться об оборудовании хирургических клиник этой страны. Высказал он также “крамольную” мысль, что если хотя бы часть такого оборудования попала в хирургические отделения Союза, то наша передовая медицина могла стать еще более передовой. Не ручаюсь за точность высказывания, но смысл был именно таким. Очень скоро профессор Юдин оказался в участковой больнице глухой сибирской деревушки, и только известные мартовские события 1953 года позволили ему выбраться оттуда живым.
13 января 2002 года исполнилось 49 лет с того дня, когда в газете “Правда” появилось сообщение о разоблачении группы врачей-вредителей. Многие не забывают эту дату. Из арестованных по “делу врачей” мне были знакомы два человека. Об одном из них я рассказывал - это мой дядя профессор Я.Л. Рапопорт. Вторым был Академик АМН СССР профессор Василий Васильевич Закусов.
Он заведовал кафедрой фармакологии 1-го Ленинградского медицинского института имени И.П. Павлова. Это был человек с безукоризненными манерами, всегда “отутюженный”, элегантный, кумир студенток. Василий Васильевич был прекрасным лектором и доходчиво объяснял сложные механизмы действия лекарственных препаратов. Стены всех учебных комнат кафедры были увешаны бесконечными таблицами с химическими формулами лекарств, разработанных или апробированных его сотрудниками. На каждой таблице среди авторов на первом месте стояло имя В.В. Закусова. Мы, студенты, привыкли к частым и продолжительным исчезновениям профессора из нашего поля зрения. Знали: он в очередной заграничной командировке - либо на каком-то форуме, либо в комиссии, решающей проблемы приобретения лекарственных препаратов для страны. Накануне нового, 1953, года он исчез в очередной раз. Однако, очень скоро студентам стало ясно, что это не обычная командировка: со всех таблиц на кафедре фармакологии исчезло имя профессора Закусова. Вскоре газеты подтвердили правильность наших предположений: Василий Васильевич оказался среди “убийц в белых халатах”.
Прошло некоторое, очень тревожное, время. Новое известие быстро распространилось в институте: сотрудники кафедры восстанавливают имя профессора Закусова на таблицах! Симптом оказался надежным: вскоре и сам восстановленный в праве на жизнь профессор вновь предстал перед студентами…
После освобождения из тюрьмы Василий Васильевич пришел в лекционный зал на первую же по расписанию лекцию. Смотреть на него было страшно: неимоверно похудевший, с запавшими глазами, остриженный “наголо”, но в неизменно новом галстуке и элегантном, но висящим, как на вешалке, костюме. Он вошел в аудиторию и минут пятнадцать не мог начать лекцию. Более трехсот студентов стоя приветствовали его овациями. Когда аплодисменты утихли, профессор сказал: “На прошлой лекции мы остановились на механизме действия... - он назвал лекарственный препарат, - продолжим...” И завершил рассказ, отсроченный не по его вине.
С той поры прошло 49 лет. Но радостные лица однокурсников, эта поднявшаяся в общем порыве аудитория, четко стоят перед мысленным взором. И я думаю: в каком же страхе нужно было держать народ, чтобы те же студенты, в большинстве своем понимавшие с самого начала нелепость происходящего, совсем недавно голосовали за “смерть извергам рода человеческого”. Наверное, это не наша вина, а наша беда. Лишь самые смелые из нас изобретали правдоподобный повод для отсутствия на том позорном сборище. Но были два человека в институте, которые открыто выразили свой протест. Мне хочется назвать их имена: Витя Лопатин и Гриша Голод. Гриша пришел в партком института и заявил, что не может голосовать за смертный приговор, так как до суда нельзя считать вину обвиняемых доказанной. Очевидно, только завершение “дела врачей” оставило безнаказанным “безумство храбрых”. Однако, это уже относится к другой теме, которую можно было бы назвать “народ и власть”.
Примером мужества в условиях тоталитарного режима служит для меня еще один незабываемый человек - заведующий кафедрой гистологии профессор Шаварш Давыдович Галустян.
Мое близкое знакомство с ним произошло при достаточно неприятных для меня обстоятельствах. Я, как обычно на лекции, сидел в дальнем ряду большой аудитории и болтал с соседкой. Вдруг Шаварш Давидович прервал лекцию и обратился ко мне: “Эй ты, лохматый! Ты мне мешаешь!” Я встал, сказал: “Извините, Шаварш Давидович!”- и до конца лекции не проронил ни слова. Я обдумывал, как бы на экзамене не попасть к профессору. Ведь непременно припомнит! Спустя несколько дней мы столкнулись в коридоре. Я стал бочком к стенке и почтительно поздоровался. Он ответил на приветствие, внимательно посмотрел на меня и спросил со своим легким южным акцентом: “Слюшай, эта ми с тобой сцепились на днях на лекции?” Я извинился еще раз и понял, что преследовать меня он никогда не будет.
Шаварш Давидович был любимцем студентов и платил им взаимностью. Он не только читал лекции, но и вел практические занятия. Во время занятий он мог задать какой-нибудь вопрос по искусству. Если не слышал ответа, прекращал занятия и вез группу в Эрмитаж или Русский музей, где с удовольствием восполнял пробелы в студенческом образовании.
О нем ходили легенды. Однажды Шаварш Давидович был назначен председателем выпускной Государственной экзаменационной комиссии. Шел последний экзамен по акушерству и гинекологии. Одна студентка, успешно сдавшая все остальные предметы, попала на экзамен в момент, когда действие принятого ею на ночь “противосонного” препарата (фенамина) прекратилось. Девушка чувствовала себя, как сонная муха, и не могла ответить на самый элементарный вопрос абсолютно доброжелательных экзаменаторов. Дело пахло скандалом - нужно было оставить без диплома вполне успешную студентку. Срочно вызванный профессор Галустян быстро оценил обстановку и предложил членам комиссии: “Я задаю один вопрос по предмету. Если получим правильный ответ - ставим положительную отметку, если нет - нет.” Все согласились, и последовал вопрос: “Скажите , кто рожает - мужчины или женщины?” - спросил Шаварш Давидович. “Женщины”, - растерянно ответила выпускница.“А вы говорите, что она не знает предмета!” - воскликнул Ш.Д. и ко всеобщему удовольствию поставил тройку.
В конце 40-х годов в Союзе были разгромлены генетики, а также ряд физиологических школ, если взгляды их руководителей в чем-то отличались от “генеральной линии” павловского учения. Основные положения этого учения, сыгравшие выдающуюся роль в развитии физиологической науки, были канонизированы и превратились в догму, надолго отбившую у советских ученых охоту к поискам оригинальных путей развития науки. До абсурда была доведена борьба за приоритеты в науке. Пересматривались старые открытия, и пальма первенства передавалась исключительно российским ученым. “Квасной патриотизм”, разумеется, ничего, кроме вреда, отечественной науке принести не мог. Да Россия в нем никогда и не нуждалась, всегда располагая достаточным числом истинных ученых, оставивших заметный след и в российской, и в мировой науке.
На фоне этих событий пышным цветом расцвели псевдоученые вроде Трофима Лысенко и Ольги Лепешинской. Как это было принято, “открытие”
О.Б. Лепешинской признали “высочайшим достижением передовой советской науки”. Его включили в программу обучения всех медицинских и биологических учебных заведений. Преподавательский состав этих учреждений был обязан обеспечить “внедрение” этого бреда: возможности образования клеточного “живого” вещества из неклеточного, будто бы подтвержденного экспериментально.
Тринадцать ведущих ленинградских гистологов написали в газету “Медицинский работник” письмо с негативной оценкой исследований Лепешинской. Авторы были приглашены в обком , где им предложили отказаться от “злобной клеветы на открытие огромной важности”. Как громят инакомыслящих в науке , было еще свежо в памяти у всех. Одиннадцать из них отказались от своих взглядов и остались работать на прежних местах. Профессора Александров и Насонов , лауреаты всевозможных премий, не отказались от своего мнения и были уволены. Мы знали об этом от жены профессора Александрова, нашего замечательного преподавателя на кафедре гистологии Зинаиды Ивановны Крюковой. Она же объяснила нам, что Шаварш Давидович не мог себе позволить роскоши остаться при своем мнении и без работы: он был вдовцом и воспитывал троих детей.
На последовавшей после этих событий лекции Галустяна , посвященной “открытию” Лепешинской, присутствовали представители парткома, профкома института и еще каких-то важных организаций. Два часа профессор излагал нам суть “открытия”. Окончив лекцию, он оперся на указку, выдержал длинную паузу, обвел аудиторию пристальным взглядом из-под густых бровей и в наступившей тишине сказал еще одну короткую фразу: “Я этого нэ выдел!”- и ушел из аудитории.
Это было в 1952 году, но заключительная фраза профессора Галустяна звучит, как будто это произошло вчера. Я лучше стал понимать исторические слова: “А все-таки она вертится!” Похоже, инквизиторы всех времен и народов ведут себя одинаково. И в древние времена, и в 1952 году они предпочли не услышать сказанного - так им было спокойнее.
Если вернуться к истории профессора Юдина, нетрудно заметить: он стал жертвой своей наивности. Как всякий нормальный человек, он не видел ничего крамольного в положительном отзыве об американской хирургии. Шаварш Давидович Галустян имел определенный опыт отношения с властью. Несомненно, он продумал концовку лекции и понимал невозможность прогнозировать ее последствия. Так же тщательно взвесил свою акцию Андрей Александрович Кьянский. И мы, восемнадцатилетние, тоже хорошо понимали и ценили это.
Наверное, жители цивилизованной страны удивились бы сделанным оценкам: “мужество”, “порядочность”, “научная честность”. И они правы - эти эпитеты возможно применить к описанным событиям, происходящим только в определенном месте и в определенное время. Хочется думать, что наступит такой день, когда жители любой страны не поймут, почему обычное поведение нормального человека нужно называть “мужеством” или “бесстрашием”. Я верю!
Свободное копирование
