Младшей внучке, Катеньке, было два с половиной года, когда мы появились в Америке. Вскоре она пошла в англоязычный детский садик, который посещала два года. Дома говорили по-русски. Когда ей было пять лет, родители купили дом. Они приехали для его осмотра с посредником (брокером), захватив с собой Катю. Брокер не мешала осмотру, а осталась в комнате с Катей. Изумлению родителей не было предела, когда вернувшись на исходную позицию, они обнаружили Катеньку, бойко общающуюся на английском с брокером... Появилась другая проблема - сохранить русский.
Девочкам, когда они были младше, не разрешалось дома говорить по-английски, однако они незамедлительно переходили на него, оставаясь бесконтрольными. Сейчас, когда они повзрослели, обе говорят по-русски совершенно правильно, без акцента. Катя, бывает, делает ошибки в ударении, временами может “выдать” удивительные и смешные словообразования, не знает тех или иных русских слов. Особенно трудно ей даются русские сказки: кто такой “Змей Горыныч”? “Кощей Бессмертный”? Что такое колодец, коромысло? Иногда она может спросить: “Как сказать по-русски “баттерфляй” ?
Катенька, конечно, не помнит ничего ни о жизни в Союзе, ни о переезде. А мы всегда вспоминаем, как в первом же австрийским супермаркете она вцепилась в гроздь бананов, которые любила и в соответствующие сезоны лакомилась в Союзе, и не хотела отпускать. А мы не знали, в состоянии ли сделать такое приобретение. Эту сцену наблюдал один из местных жителей. Когда Алена с Катенькой вышли из магазина, он ждал их и протянул Кате плитку шоколада. Позже, в Италии, она имела обыкновение спрашивать: “Мама, у тебя есть деньги, чтобы купить эту булочку?”, а еще позже, в Америке, останавливаясь у очередного ”гарбича”, задавала вопрос: “А это брать будем?” Об этом “американском” вопросе я уже рассказывал. Такое положение вещей продолжалось недолго.
Даже цепкая детская память в состоянии затерять в своих глубинах многое. Несколько лет назад мы посетили Ленинград, ставший опять Санкт Петербургом и привезли фотографии дома, в котором жили до отъезда в Америку. Старшая внучка позвала Катеньку: “Смотри, вот окна нашей квартиры!” Катя наморщила свой курносый нос: “Что, мы жили в apartment?” - “Нет, - ответила Маша, - ты жила во дворце, принцесса!”
Я рассказывал пятилетней в ту пору Катюше о войне, об эвакуации, о Сибири и Омске, где мы жили во время войны. Говорил, что приходилось ходить в школу за три километра при сорокаградусном морозе, оттирать снегом побелевшие от холода щеки... Катя долго и внимательно слушала, а потом спросила: “Дедушка, а school bus?” Я объяснил ей, что школьных автобусов в Союзе нет, что расстояния до школы обычно небольшие - особенно в городах, и дети ходят пешком. Она подумала немного и сказала: “Crazy country!”
Мне казалось, что девочки любят слушать истории из моего детства, детства их мамы или их самих. Катюша требовала все новых и новых рассказов, а когда они были исчерпаны - их бесконечного повторения. В период нашей жизни в разных городах Америки, однажды я записал на аудиокассеты свои истории. Они долго служили Катеньке вместо сказок “на сон грядущий”. Любимыми были о том, как в пятилетнем возрасте я обменял с деревенскими мальчишками свой детский велосипед на живую лошадь, сел на нее верхом, упал и сломал руку; или о том, как я уронил маленькую маму Лену в лужу. Особенно популярной была такая история.
В детстве у меня никогда не было перчаток - мама считала, что я человек закаленный. Не было их у меня и на первых курсах института. Однажды я собрался на каток и попросил у мамы разрешения взять папины перчатки. Я упоминал, что папа был подполковником медицинской службы и очень аккуратным человеком.
В шкафу у него висела парадная шинель, в карманах которой он хранил положенные ему по форме осенне-весенние перчатки. Для этой цели он приобрел лайковые. Форму это не нарушало. Они были мало пригодны для согревания рук, но форсу в них было достаточно. Мама разрешила. Само собой разумеется, что с катка я вернулся без перчаток - потерял или украли. В этом месте рассказа Катенька обычно спрашивала: “Как украли?” - “Вытащили из кармана, и все.” - “А зачем? Разве у других мальчиков тоже не было перчаток?” - “Может быть, и не было...” - “А почему? А сейчас у них тоже нет?” - “Сейчас, наверное, есть.” - “А почему?” - “Жить стали богаче, я думаю...” Но история продолжалась. Мама была огорчена не меньше, чем я. Я ее успокоил. Я сказал, что буду собирать деньги со стипендии и к весне куплю перчатки. Тут обычно в разговор вступала старшая внучка: “А что, перчатки стоили так дорого, что нужно было собирать со стипендии долгое время?” Я не помню, сколько стоили перчатки, но хорошо помню, что стипендия не была слишком обременительной. Я начал выполнять задуманный план и несколько раз откладывал деньги в карман папиной шинели, на место утраченных перчаток.
Приближалась весна. Однажды я сидел на диване и готовился к экзаменам. Мама, стоя на подоконнике, протирала окна. Пришел папа и решил ревизовать карманы своей шинели. Я замер. Папа нашел деньги, отложенные мной и спросил у мамы: “Дорик, - так он называл маму, - а что это за деньги лежат в шинели?” Мама поняла, о чем идет речь и, не оборачиваясь, ответила: “Не знаю...” Папа продолжал ревизию: “Дорик, а ты не знаешь, где мои перчатки? “ Мама ответить не успела. Я вмешался в разговор: “Папа, ты хочешь и деньги, и перчатки? Так не бывает!” Мама начала хохотать, я тоже, менее охотно присоединился к нам папа , и мне на этот раз не попало. А я перестал откладывать деньги и перчаток папе так и не купил.
Конец этой истории вызывал неизменный восторг у моих благодарных слушательниц, и я был готов рассказывать ее многократно.
Так же охотно девочки слушали незамысловатые стихи, которые я писал в связи с различными жизненными ситуациями. Такое стихотворение, например, было написано в период нашего проживания в разных городах Америки.
М О И М В Н У Ч К А М
К а т ю ш е и М а ш е н ь к е
Две девчонки живут недалеко -
В городке, что зовут Милуока.
Нет прекраснее места на свете -
Знают взрослые это и дети.
Милуоки им просто награда
Для приехавших из Ленингада,
Побывавших и в Вене, и в Риме -
Пусть все видят глазами своими...
Мы мечтать и не смели, наверно,
Побродить по дорогам Жюль Верна,
По тропинкам героев Майн Рида -
Не пускали, такая обида !
А девчонкам лишь стоит собраться
И по стритам чуть-чуть прогуляться -
Можно шлепать босыми ногами
В величавом седом Мичигане.
Можно ехать налево, направо -
Им дано в этом полное право !
Можно ехать Катюше и Мане -
Только были бы “мани” в кармане !
Никаких нет запретов в учебе -
Значит , будут учеными обе.
На земле и прекрасной, и грешной,
Будут счастливы обе, конечно.
Мимоходом, в гостях, за обедом,
Внучки вспомнят про умного деда,
И в стране этой доброй, красивой,
скажут: “Вовремя вывез, спасибо !”
Машенька появилась на свет очень маленькой . Мы внимательно следили за прибавлением веса, и каждую десятиграммовую прибавку я отмечал по российской традиции соответствующим возлиянием. Когда Машеньке исполнилось шестнадцать, я написал ей такое поздравление:
Шестнадцать лет тому назад
Всегда по вечерам
За каждых десять грамм твоих
Я выпивал сто грамм...
Как удалось не спиться мне -
Не знаю я и сам,
Но целый год по вечерам
Пил за тебя сто грамм !
Мои усилья были впрок:
Тебе шестнадцать лет !
Я выпиваю за тебя
И в ужин, и в обед..
До свадьбы дочери твоей
Хотел бы я дожить.
Я обязательно тогда
И утром буду пить !
Девочкам нравилось и это поздравление. А первое стихотворение еще совсем недавно мы с энтузиазмом распевали под гитару.
Свободное копирование
