Кандидатскую диссертацию я защитил, минуя аспирантуру, четыре года спустя.
В стране “развитого социализма” не только юдофобы проводили тарификацию на основании пятого пункта анкеты. Иногда приходилось судить о порядочности человека по тому, выполняет ли он требования системы с удовольствием и активно выискивает такие возможности , или просто подчиняется дисциплине, когда этого избежать нельзя.
Директор института имени В.М. Бехтерева в Ленинграде - профессор Модест Михайлович Кабанов, с которым мне довелось работать на протяжении многих лет, с моей точки зрения, человек глубоко порядочный и интеллигентный.
В институте работал психолог Людвиг Иосифович Вассерман. Его прочие паспортные данные находились в гармоничном сочетании со звучанием его фамилии: национальность - еврей. Людвиг заканчивал работу над докторской диссертацией. В это время оказалась вакантной профессорская должность руководителя лаборатории нейропсихологии. Лучшей кандидатуры на это место вроде бы не было. Требовалось лишь миновать курировавшие институт партийные и министерские инстанции, что было непросто. Но выход был найден. Оказалось, что “юристом” у Людвига был только папа, а мама была полькой. Очевидно, только недальновидности родителей пострадавший был обязан своим “некошерным” пятым пунктом. Затем все было делом техники. Муж сотрудницы Людвига занимал крупную милицейскую должность, и все окружающие были уверены, что именно его стараниями была исправлена в паспорте историческая несправедливость. Людвиг стал единственным профессором-поляком в любимом мною институте.
В начале семидесятых годов мой шеф взял полугодовой творческий отпуск для завершения докторской диссертации. Я исполнял его обязанности. Обстановка в институте была напряженной. За короткое время завершенные суицидные попытки (то есть, попытки, доведенные до конца) осуществили два человека: житель еще мирного тогда Афганистана и жена прокурора одного из районов Ленинграда. Они находились на лечении в психиатрических отделениях института.
Однажды главный врач пригласил меня к себе и показал телеграмму, отпечатанную на правительственном бланке. В ней сообщалось, что сын аккредитованного в Москве американского журналиста во время эпилептического припадка пытался выбросить отца из окна. Больной госпитализирован. Требуется решение о возможности оказать ему хирургическую помощь в институте Бехтерева. В Москве соответствующих центров не существовало. Предупредив меня, что директор собирает совещание по этому поводу, главный врач напомнил о сложной обстановке в институте. Я и сам понимал, что при отсутствии показаний к операции лекарственное лечение может быть проведено в Москве. Необходимо было осмотреть больного на месте, в московской больнице.
Показания к операции у больных эпилепсией обсуждаются обычно комиссионно - нейрохирургом, психиатром и электрофизиологом. Ведущим психиатром - -эпилептологом института был тогда профессор Абрамович, электрофизиологом - доктор Адамович (белорус с неблагозвучной фамилией). Мое участие в московской командировке предполагалось. На совещании я назвал вышеозначенные имена как потенциальных посланцев института в Москву. Модест Михайлович был согласен с кандидатурами, и только реплика главного врача заставила его задуматься. “М.М., не думаете ли Вы, что в Москве покажется несколько однообразным состав нашей делегации?” - спросил главный врач, в жилах которого текло по крайней мере пятьдесят процентов еврейской крови. Модест Михайлович извинился передо мной за необходимость обсуждать эту проблему в моем присутствии. В результате профессора Абрамовича заменили его помощником, который был без присущих Абрамовичу изъянов. Сочли, что неблагозвучность фамилии Адамовича будет сглажена его природными данными, а с тридцатью тремя процентами делегатов (в моем лице) в Москве придется смириться.
Все это не было явлением случайным. Вне института тоже происходили любопытные вещи. Антисемитские кампании периодически обрушивались на страну как явления общесоюзные. В промежутках оставались многочисленные, разбросанные по городам и весям, тлеющие и самовозгорающиеся очаги антисемитизма. Впрочем, надо полагать, что это “тление” и “самовозгорание” умело поддерживали опытные истопники, имевшие для своей работы благоприятную почву. Достаточно вспомнить о борьбе с “безродными космополитами” конца сороковых годов, о судьбе еврейского антифашистского комитета с Михоэлсом во главе, или о “деле врачей” 1952-1953 года.
Эти акции не проходили мимо даже самых известных и, казалось, обласканных правительством людей. В 1953 году редакция требовала от Ильи Эренбурга переменить некоторые фамилии в повестях “День второй” и “Не переводя дыхания”. Кто-то не поленился подсчитать, что в первой из них имеется семнадцать фамилий лиц “некоренной национальности” (из двухсот семидесяти действующих лиц), а во второй - девять из ста семидесяти четырех. Умалчивалось, правда, какая “некоренная национальность” имелась в виду. Об этом И.Г. Эренбург писал в журнале “Новый мир” в 1965 году. “Я подумал, - писал Эренбург, - а что делать с фамилией, которая стоит на титульном листе?” Многие писатели-евреи знали, что делать: они меняли имена, отчества, фамилии на русские псевдонимы. Однако, и это помогало мало. Когда появлялась необходимость критиковать их с принципиальных партийных позиций, критики писали, например, так: “Борис Петрович Смирнов (Борух Пинсахович Симанович)“- и все понимали, что за псевдонимом скрывается “личина безродного космополита”.
Друг моего детства, писатель, рассказывал мне, наверное, в шестидесятые годы, что не может опубликовать повесть о своем детстве, так как редактор считал, что писать о “тете Фане и дяде Науме” неуместно...
Свободное копирование
