С детства 1888 г. до 1914 г. - 51

 * * *

 Командир второй полуроты Фитингов со Скобелевской бородкой на уроках по изучению уставов удачно острил. Строевик был хороший, веселый, незлой. Второй ротой командовал подполковник Бернацкий, грузный, скучный и бесцветный человек. Подполковник Мастыко, юрист по образованию, воспитывал третью роту в духе православия и самодержавия. Темные очки, торчащие усы и угрюмый вид на первый взгляд пугали. Но на уроках законоведения мы убедились, что он гораздо добрее Будиловича и во много раз культурнее Бернацкого. В особенности мы его оценили, когда во время урока один из юнкеров читал Бебеля "Женщина и социализм". Он посмотрел, закрыл книгу и ничего не сказал. Если бы делу дали ход, юнкера направили бы в пехотный полк.

 Командир 4-ой роты, низенький пузан, был фигурой комической, вроде доктора Бартоло в "Севильском цирюльнике". Начальник училища Родионов, бледный, с тусклым взглядом, ничем себя не прославил. Командиры рот совершенно заслоняли его. Не любили юнкера заведующего хозяйством подполковника Комарницкого по прозвищу "Иуда". В его сухой и вихляющей фигуре и в бородке, как бы приклеенной к бледному лицу было что-то предательское. Не знаю, воровал ли он, но юнкера были убеждены, что ворует. Новые мундиры хранились в цейхгаузах и выдавались только для парадов, а для повседневной носки применялись вещи 3-го срока, довольно заношенные, а также виц-мундиры без галунов: гимнастерка и брюки навыпуск. Говорили, что полагались и подтяжки, которые будто бы "Юда" украл.

 Кормили нас вкусно, но порции были малы. Существовала такая теория, не лишенная справедливости, что после обеда должно быть такое состояние, когда хочется съесть еще такой обед. Мы и ели во время дежурств на кухне по 2 и по 3 порции. Был разговор, что "Юда" кормит нас впроголодь, потому что крадет нашу еду.

 В середине зимы 1907 года Родионова сменил полковник Хамин. Крупный, краснощекий, сангвинического темперамента мужчина, он несколько оживил наш казарменный быт.

 Вскоре после вступления в должность он собрал всех 700 человек нашего училища в актовом зале и держал речь о роли офицера в армии и в обществе. Предлагал обращаться к нему за помощью, за советами, вносить свои предложения, не ограничиваться рамками дисциплины. Дисциплина нужна во время выполнения службы, апосле окончания занятий мы просто патриоты и интеллигентные люди, связанные между собой общими целями и взглядами.

 Строевые занятия зимой у нас проводились в коридорах. Это для меня были самые скучные часы. Их набиралось в течении недели часов 6. Гимнастика и фехтование были интереснее, хотя мои успехи были очень слабыми. Хамин потребовал, чтобы мы занимались на улице. Были выданы толстые сапоги из юфты, рукавицы. Несколько раз в месяц мы ходили в поле не смущаясь метелями и морозами. Юнкерам, родившимся в городе это не нравилось, а хуторяне, один из них я, возвращались после таких походов в училище возбужденными и веселыми.

 Почти всем, за исключением угрюмых эстонцев и латышей, понравилось распоряжение раз в месяц устраивать семейные танцевальные вечера с приглашенными членами семьи. Хамин являлся на вечер с супругой, такой же крупной и полнокровной, как он сам. Она походила на русскую сдобную боярыню. Но любила петь почему-то не русские песни, а цыганские романсы. Две взрослые дочери были хуже мамаши. Юнкера с ними усердно танцевали. Все были довольны. Кое-кого начальник приглашал приходить к нему запросто. Меня не приглашал. Я жался к стенке. К начальству боялся подходить. Какой-то угрюмый тип написал Хамину анонимное письмо, будто вечера мешают юнкерам заниматься, а вечера нужны его жене, чтобы она могла петь цыганские романсы и дочерям нужны женихи. Хамин сказал об этом на одном из "собеседований", которые он проводил со всеми юнкерами примерно через месяц. Наше возмущение не имело границ. После бурных дебатов в курительной комнате и в коридорах юнкера просили тех своих товарищей, которые бывают у него в доме передать, что юнкер не мог написать такое письмо, а писал кто-нибудь из офицеров. Мы возмущены, просим передать, что юнкера любят и уважают своего начальника. Юноши всегда чувствуют, если и не всегда понимают, кто честный и искренний человек. Думаю, что за Хаминым мы не задумываясь пошли бы на любую атаку. Вот только атаковать военную науку, куда он нас старался увлечь, шли довольно вяло.