Площадь Разгуляй - 62

Глава 60.

Они разговаривали со Степанычем. Я рядом сидел, смотрел на них во все глаза. Они почему–то сразу мне понравились: все веселые, жизнерадостные. Приятно было разглядывать их чуть задубевшие, как у всех шоферов, моложавые, обветренные лица, сильные руки их, ловко достающие папиросы из одинаковых алюминиевых портсигаров и аккуратно перебирающие твердыми пальцами глазастые фишки домино. Шла от этих людей прохладная юношеская свежесть, мужская упрямая уверенность, спокойная сила. Впервые видел я рядом с собой стольких по–настоящему крепких, по–товарищески объединенных профессией и, наверно, дисциплиной, взрослых привлекательных людей, разительно отличавшихся ото всех, тоже взрослых, которые окружали меня прежде в Даниловке, в Таганке и даже в детдоме на Новобасманной. Хотя я сразу с тревогой сообразил: все эти шофера–доминошники были чекистами, ментами. Но ведь и Степаныч был ментом, чекистом. А сколько доброты в нем! Как он помог мне, когда оказался я вдруг в тюремном детдоме, один, без пропавших родителей и брата. Все наши многочисленные родственники в Москве и бесчисленные столичные «друзья дома», роившиеся густо вокруг гостеприимного уюта нашего семейного очага, ошпаренными крысами кинулись врассыпную прочь осенью 1929 года, когда слух об аресте мамы и отца долетел к ним. Они и сейчас не объявлялись. А старый мент–чекист объявился и согрел меня. И вот тут, на лавочке у стола, мне привиделось: какое–то волнующее облако–чувство обволакивает меня, соединяя с этими симпатичными людьми.

Сила, излучаемая ими, и другая сила, исходящая волнами от казалось бы совершенно обессиленного моего Степаныча, соединившись, восставали победно против где–то в глубине сознания спрятанного детского трепета перед таинственностью дома № 9, его раздвижных ворот, самого Варсонофьевского переулка. И, утвердившись, отгоняла прочь наваждение болезненного недоверия к соседям по столу — чекистам, вызванное, конечно же, устоявшимся комплексом собственных моих несчастий…

Между тем из проходной то и дело выкрикивали чьи–нибудь фамилии — вызывали доминошников к машинам. Игроки вставали неспешно. Потягивались, с хрустом расправляя плечи. Церемонно прощались с нами. Уходили к своим автомобилям. Почти сразу на освободившиеся за столом места подсаживались новые шофера, только что на своих машинах въехавшие во двор или пришедшие от мойки из глубины двора. Они сходу хватались за костяшки и тут же ввязывались в разговор.

Изредка подходил военный со шпалой в петлице и произносил:

«На выход!». Так же неспешно вставали несколько шоферов, потягивались, прощаясь с нами, и уходили за военным в примыкавший к автобазе двор дома № 7. Там, в зелени таких же, что и тут, огромных лип пряталась мойка, а за ней бункер – вход в серое трехэтажное здание. С лавочки у стола мойка и бункер были хорошо видны. И видно было, как входили в бункер шофера, только что сидевшие рядом с нами. Видны были и стоявшие на мойке автовозки столовой с надписями «Хлеб» и «Сосиски, ветчина, бекон».

Так пробежало два часа. За это время всем нам, сидевшим за столом, официантки из буфета выносили несколько раз чай в стаканах с подстаканниками и свежие, с маслом, очень вкусные булочки на тарелках. Я ел и пил с удовольствием и даже с гордостью приобщения к компании симпатичных своих соседей.

Ведь очень здорово было трапезничать с настоящими взрослыми шоферами. Они весело перекидывались шутками, кидали друг в друга хлебные шарики и с пристрастием допрашивали моего старика о жизни его за эти годы, о здоровье, обо мне – его внуке. Они и меня вопросами закидали: «В какой, например, класс перешел? И как учеба? А с математикой–то как у тебя? Математика, парень, наука изо всех наук! И без математики теперь — ни шагу!» — говорили. Еще они интересовались тем, что я читаю, в какой библиотеке беру книги. Сообщили: «Тут, на улице Дзержинского, наш клуб. Приходи со Степанычем.

Есть там кружки разные — модели учатся делать, и хорошая библиотека. Еще можно в Тургеневскую библиотеку ходить, она рядом».

Мне показалось, что они считают меня маленьким — по росточку, наверно. Но нисколько не обиделся на них. Потому что больше всего они спрашивали меня о Степаныче: «Как он один живет? Да ведь и нуждается, наверно, в чем–нибудь? Он такой, — говорили, — сам никогда не сознается и не спросит». Видно, что здесь его давно и хорошо знали. Потому относились к нему очень уважительно, без тени панибратства, без оскорбительного превосходства молодости. А когда говорили о нем между собой, то как об очень хорошем, добром, правильном человеке.

Ну, я и сам знал, какой он хороший, какой правильный человек.

Потому мне было особенно приятно и радостно слышать, как он каждому, кто вновь подсаживался к столу, и потому обязательно спрашивал: «Степаныч, не внук ли это твой?» — отвечал:

«Внук. Конечно, внук!».

Я понял: одинокому, больному, ему лестны были эти вопросы о внуке — он был в глазах товарищей своих не вовсе брошенным всеми стариком, а был дедом при своем внуке! Еще я понял: добрым, отзывчивым людям за столом тоже очень нравилось, что у Степаныча, оказывается, есть внук — какаяникакая семья!..

Однако старику было худо. Он мерз. Но почему–то даже к чаю, на редкость хорошо заваренному и горячему, не притронулся, А ведь чай любил! И пить ему, скорее всего, хотелось — пил же он газировку на улице по дороге сюда. Ему бы встать и уйти.

Мы с ним дошли бы потихонечку до Катерины Васильевны. Но все подходили и подходили шофера от машин и из дома № 7.

Снова и снова звали их из проходной или приходил за ними командир. А старик все сидел и сидел, будто хотел перепрощаться со всеми. Я опять шепнул ему, что пора, — мне надо было увести его на Брюсов, где меня ожидала Бабушка.

Наконец он поднялся. В сопровождении шоферов мы прошли к воротам.